– А дальше?..
– Дальше – племя вышло из пещеры, заселило долину. И каждому, кто отведал от корня и стебля золотого цветка, дал он, что было нужно: воинам – отвагу, больным – исцеление, старикам – силу, девушкам и женщинам – красоту, а всему племени – гордую мечту о свободе. Вырос народ тадхаев, рассеял притеснителей и вышел на родные равнины Пятиречья. Только переменился народ характером, стал после пережитого чуток и нетерпим к несправедливости, часто поднимался против старейшин и богатеев.
Слагал народ песни и легенды о золотом цветке, о красавице Алан-Гюль, отдавшей себя темному озеру, чтобы спасти жизнь всем. А еще говорили: если старейшины и богатеи закуют в цепи волю и гордость людей – надо идти в пещеру, к озеру Алан-Гюль и там обрести новые силы.
Тогда старейшины объявили пещеру священной, недоступной, а потом стали говорить, что пещеры и вовсе не было, как не было и самой Алан-Гюль, – все это выдумки, мечта. И так как они владели письмом и тайнами старых книг, новые поколения стали верить им, и удалось старейшинам превратить древнюю быль в новую сказку.
– А нет ли у пещеры другой приметы, кроме трех зубцов? – зазвенел голос Иры Радской.
Старик обратил к ней лицо и долго глядел в ее открытые смелые глаза.
– Есть, – сказал он. – Говорят, за этими зубцами иногда колышется красный свет, красный дым…
– Красный свет! – воскликнул Анатолий. – Красный дым!.. – Я же видел тогда красный свет, видел!.. – Все удивились перемене в его лице: глаза были расширены и, казалось, ничего не видели; пальцы растерянно шарили, поправляя ворот рубашки; машинально он твердил:
– Видел! Видел!
Дней через восемь группа Анатолия вернулась с восточного края долины. Обычное возвращение с результатами изысканий. Необычным было только поведение Анатолия: взбудораженный, порывистый, он жил точно в себе, отвечал невпопад.
В чем дело, от ребят узнать не удалось: сказали, что вышли на границу области, исследованной в 1958 году, прошлой экспедицией.
Может, этим и возбужден Анатолий?.. Я хотел было вызвать его к себе, но в это утро дело приняло другой оборот.
Федя Бычков работал на рации. Анатолий сидел рядом – они жили в одной палатке. Вдруг Федя сказал:
– Тебя не коснется?.. По асбесту…
Анатолий встал. В это время с берега донеслось:
– Держи, держи!.. Отпускай! О черт, еще!.. Теперь давай! Ого!..
На крючок кому-то попалась добыча и, судя по восторженному крику, солидная. Страстный рыболов Федя даже сквозь треск рации расслышал восторг в голосе кричавшего и не мог выдержать ни секунды.
– Прими! – крикнул он Анатолию, подавая карандаш, и одним прыжком выскочил из палатки.
Анатолий, еще в институте окончивший курсы радистов, сел у аппарата. С Бартанга радировали, что заболел один из участников группы, срочно требуется специалист по асбесту. Дмитрий Васильевич запрашивал, кого можно направить в помощь и как скоро это можно сделать. Анатолий записал слово в слово и дал ответ: "Выезжаю, ждите через десять дней. Анатолий Фрисман".
Когда возбужденный Федя вернулся с рассказом о рыбной ловле, Анатолий подал запись:
– Доложи Александру Гурьевичу.
Федя просмотрел запрос и ответ Анатолия, удивился. Этого он не ожидал, не мог предположить!
Потом возмутился;
– А поиски?..
– Без меня, – спокойно ответил Анатолий.
Это спокойствие совсем разозлило Федю, не сдержав раздражения, он повысил голос:
– Драпаешь?
Анатолий молча выдержал уничтожающий взгляд друга и вышел из палатки.
Весть о его отъезде всколыхнула всех. Пошли разговоры.
Анатолия осуждали. Всем казалось: осуществление мечты близко и такая выходка с его стороны неуместна; другие по секрету клялись, что усилят поиски, несмотря на работу, но Анатолий собирался в дорогу. Ирина Радская не без яда сказала ему:
– Я знаю, это она, Рая Аксенова, тебя перетянула.
И на мелодию "Маринике" пропела: "Да, да, никто не может их разъединить…" Но Анатолий, тот самый Анатолий, что болезненно переживал даже малейшую шутку, молчал. Тогда, подойдя вплотную, Ирина спросила:
– Ты что задумал?
Он вздрогнул, словно она коснулась сердца, но овладел собой:
– Выполняю приказ.
Это не удовлетворило Ирину, и она говорила всем и каждому:
– Тут что-то не так, чувствую – не так… Не надо его отпускать.
Но Анатолий собирался, не пустить его не было оснований: радиограмма лежала на моем столе. Он не стал ожидать лошадей, которые дня через четыре должны были прийти за собранными образцами, и одиннадцатого июля объявил, что выступает завтра.
Провожали его Ирина и я.
Он взял рюкзак с продуктами, термос и ледоруб.
– Зачем ледоруб? – спросила я.
– Может… понадобится, Александр Гурьевич, – ответил он, не поднимая глаз.
Мы простились, и он пошел из лагеря. Ирина некоторое время шла рядом, потом отстала и вернулась с глазами, полными тревоги.
– Он какой-то странный… Честное слово, как одержимый. Не надо было отпускать его, Александр Гурьевич. Не надо!..
И она с отчаянием посмотрела в ту сторону, куда ушел Анатолий.
Лагерная жизнь потекла прежним порядком.
Группы возвращались, приносили образцы и уходили вновь.
Геологическая карта покрывалась новыми значками.
Лето на Памире было в разгаре, десятки речек и ручьев несли в озеро потоки талой воды. Вытекавшая из Зор-Куля Памир-Дарья шумела где-то на западе, и шум ее убаюкивал по вечерам наш лагерь, и чабанов в степи, и гурты скота, кочевавшие по равнине.
В ночь на девятнадцатое июля мы проснулись от толчков и грохота; стены палаток плясали, как под ударами ветра, дребезжали приборы, посуда; земля подскакивала под ногами. Все выскочили из палаток. В ночи шумело озеро, мычали гурты; со стороны хребтов несся оглушающий, потрясающий грохот, наполняя душу трепетом ужаса… Нет ничего ужаснее землетрясения в горах, ночью.
Кажется, скалы рвутся на части, идут со всех сторон прямо на тебя, рухнут, размозжат, как козявку…
Так продолжалось две, пять минут, может, больше. Все стояли, жались пугливо друг к другу, и невозможно было унять дрожь в теле.
А в горах все гремело, гремело, и волны гула катились по хребтам, падали в ущелья, бились меж каменных стен…
Когда же пришел рассвет, над горами стояло облако пыли, и солнце кровавым глазом в испуге разглядывало сброшенные скалы и льды, засыпанные реки.
К счастью, никто не пострадал: чабаны были на равнине, геологи в лагере или в безопасных местах; да и землетрясение захватило долину лишь боковой волной, его эпицентр был на востоке, в дальних хребтах Сарыкола.
А через два дня после ночного землетрясения в одиннадцатом часу утра в лагерь ворвался незнакомый чабан, и не успела лошадь остановиться – спрыгнул на землю.
– Начальник есть? Кто начальник?
Я подошел.
– Что надо?
– Ваш? – спросил он, подавая термос.
Я машинально принял термос. Был он помят, бока вдавлены, дно пробито; во вмятинах следы ила и глины.
– Где нашли? – спросил я.
– Там! – кивнул чабан на восток.
– Где – там?
– В речке Киик-Су…
Нас окружили ребята.
Лицо Иры Радской побледнело, глаза расширились. Она выхватила из моих рук термос:
– Это же… Александр Гурьевич… Это же Анатолия!..
Все колыхнулись ближе:
– Как Анатолия?
– Анатолия!.. – повторила Ира. – Это термос Анатолия!
– Как же… Если он ушел на запад!..
– Александр Гурьевич! – задыхалась Ирина. Поверьте… поверьте! Это Анатолия термос!..
И она беспомощно, по-детски заплакала.
Все стояли пораженные.
– На берегу нашли, – сказал чабан. – Песком заносило…
Было тихо, не могли опомниться, а он продолжал:
– Открыли, а там – бумаги.
– Бумаги? – переспросил я. – Внутри?..
– Бумаги, – подтвердил чабан. – Подумал: надо отвезти геологам.
Стало ясно: случилось страшное. Термос дрожал в руках Ирины.
Я взял его и спросил всех:
– Как случилось, что Анатолий пошел вниз по реке, а термос оказался в верховьях озера?
Все молчали. Наконец, Федя сказал:
– Обманул… Пошел на восток…
– Об этом расскажут бумаги, – заключил Виктор Чироков.
И верно: бумаги рассказали все.
Это было что-то вроде дневника, написанного химическим карандашом на листках общей тетради.
Тетрадь разорвана, без обложки; видимо, она не влезала в узкое горло термоса, и Анатолий разорвал ее. Вода проникла в термос, и часть записей расплылась; но в общем, разобрать написанное было можно – вот она, рукопись с некоторыми пропусками.
"Знаю, – писал Анатолий, – я встал на неверный путь, но с той поры, как увидел опять эти три зубца, – уже не могу владеть собой.
В начале июля мы подошли к району, обследованному прошлой экспедицией. Я стал отыскивать нагорье, откуда увидел три зубца, нашел это место. Тайком – не знаю, почему – пробрался сюда на закате, стал обшаривать в бинокль дальний хребет, освещенный солнцем, садившимся как раз за моей спиной. Я увидел и три зубца, и красное зарево; оно колыхалось и, казалось, багровый дым встает за черными зубцами. Старый Артабан был прав, но загадку красного света отгадать нетрудно.