6
Мы не влетели в окно, а вошли в парадную дверь больницы и поднялись в комнату Карички.
По дороге Рыж обличал себя:
- Мы рассуждали ошибочно. Ну, когда мама спрашивает: куда я иду, а я говорю: никуда. Ведь я просто не знаю своей цели - и все.
- Правильно, Рыж. Это теорема кибернетики: если мы обрабатываем определенную информацию и обладаем знаниями о цели, то число действий сокращается до квадратного корня от всех операций.
- А утром, когда ты позвал, я знал цель. - Рыж порозовел от признания.
Я обнял его за плечи.
- Рыж, - сказал я серьезно, - я помню всегда: ты выручишь в трудную минуту.
- Чего ж тут трудного?
- Понимаешь, я боялся, что Каричка серьезно больна, и потому спешил.
Нет, не те слова! Как невозможно иногда сказать точно! Даже Рыжу, верному, понимающему Рыжу, не смог бы я объяснить, что боялся увидеть равнодушное лицо. Как тогда, в Студгородке, когда смертельно бледный принц датский посмотрел на меня в упор и отвернулся. Что было тогда с Каричкой? Захватила ее всю острая боль Гамлета? Или сковал леденящий свет грязно-белого пятна, подкравшегося в темноте?
…Я вспомнил, как на Совете все вдруг умолкли, посерьезнели, едва стала говорить Мария Тауш. Она провела на лунной станции много лет, узнала полное одиночество - вдали от всех, когда метеором убило ее мужа. Можно только молчать, когда видишь такое лицо, красивое и почти прозрачное, а потом улететь на Марс, найти там жесткую губку с колючками - цветок по марсианским понятиям, - назвать этот цветок "маритауш". Так было. Но лучше б не было. Трудно смотреть в такие глаза.
Мы торжественно вошли в дверь, и я уже не боялся увидеть равнодушное лицо. Каричка причесывалась у окна.
- Я сейчас, - сказала она.
У ее ног стоял глиняный кувшин с цветами. Таких цветов я никогда не видел: каждую ветку венчал пушистый белый шар, слепленный из тысяч колокольчиков; горшок словно кипел, выдувая молочную шапку пены.
- Что это? - спросили мы с Рыжем одновременно.
- Это? - Каричка равнодушно пожала плечом. - Это сирень…
Но глаза ее хитро блеснули. Она расхохоталась.
- Я сама ахнула, когда увидела, - созналась Каричка. - Это принес Ипатий Нилович. Который прогнал вас.
- Белый халат? - удивился я, а Рыж только свистнул.
- Ага. У него на крыше сад.
- Эх, Рыж, не догадались мы подняться выше!
- Хватит вам летать, - серьезно сказала Каричка. - Только падаете да разбиваетесь.
- У меня нет ни одного синяка!
- Точно, я видел, - подтвердил Рыж.
А она вдруг села и вздохнула:
- Я плохая колдунья, Март.
Глаза ее стали печальными. И я принялся убеждать, что все шло хорошо и я обязательно пришел бы первым, если б не это проклятое облако. Рыж тоже разгорячился, уселся верхом на стуле и, перебивая нас, показывал, как я летел. Он был сразу и гравилетом, и мною, и Сингаевским, и облаком, и самим собою - болельщиком и моим спасителем. Я впервые слышал, как в суматохе вскочил он в санитарный гравилет и даже держал конец сетки, когда спасатели вылавливали меня из невесомости.
Я и Рыж веселились, а Каричка сидела молча на постели, уперев подбородок в поднятые колени. Тогда, пошептавшись, мы объявили Каричке, что сейчас изобразим, как мы откроем секрет облака.
Я объявил:
- На ковре знаменитые клоуны - Студент и Ежик.
Это наша обычная забава. Я, конечно, всезнающий Студент, а Рыж - тот наивный Ежик, который слушается моих глупых советов. Ковер у нас под ногами, парик Ежику не нужен, он и так светится; я быстро мажу щеки каким-то белым порошком, замеченным на тумбочке, и сворачиваю из салфетки колпак.
Каричка садится поудобнее. Можно начинать.
Ежик шумно сопит и деловито лезет под кровать.
- Что ты ищешь, Ежик? - спрашиваю я.
- Палку.
- Ты хочешь сыграть нам ноктюрн? Прекрасная мысль!
- Нет, я играю ноктюрн на синхрофазотроне, - говорит Ежик из-под кровати. Я хочу драться.
- Прекрасная мысль! Но с кем?
- С облаком, - решительно заявляет Ежик, становясь рядом со мной и показывая, как свирепо он будет драться.
- Это глупо, - говорю я. - С облаком драться нельзя.
- А почему-у?
"Почему-у" - любимое словечко моего рыжего партнера. От его грустного и наивного "почему-у" зрители всегда смеются.
- Потому что это не вата! - отвечаю я тоном Акселя, выдвинув нижнюю челюсть.
- Серьезно?
- Вот что: тебе нужна ложка.
- Почему-у ложка? - хлопает ресницами Ежик.
Я говорю, что вся современная физика не может объяснить строение облака, но я-то знаю, почему оно белое и что скрыто у него внутри.
Ежик вытаращил глаза: он готов мчаться за ложкой.
- Там - в середине - мороженое!
- Мороженое?! - просиял Ежик. - Но зачем?
- Чтоб его есть!
Каричка хохочет, а мы дурачимся, и я очень рад, что в ее глазах завертелись золотые ободки. Потом Рыж выскакивает за дверь и долго не возвращается.
- Твои уже знают? - спросила Каричка.
- Наверно. Вот получил сегодня. - Я вынул телеграмму, прочитал: "Атмосфера создана. Свободное дыхание. Если согласен прилететь сообщи…"
Далее следовали родительские наставления, тревожные расспросы, поцелуи, которые я оглашать не стал.
- Свободное дыхание… Хорошо сказано!
- Ну и что?
- Март, как тебе не стыдно… - Она не договорила. Поняла. Строго посмотрела мне в глаза. - Не поедешь, да?
- Да.
Она знала, как долго ждал я эту телеграмму, и, кажется, расстроилась за меня, даже покачала головой.
- Не могу, Каричка. После этого - не могу. Ты хочешь, чтоб Аксель назвал меня дезертиром?
- Когда вы едете?
- Завтра.
- А куда?
- Не знаю.
- Только не падай больше. Говорят, я свалилась всего-навсего с помоста, а вот лежу здесь. Кажется, на репетиции. Не помню.
- Ну, это чепуха. Завтра выйдешь.
Я сказал это беспечно, а сам весь налился внезапной злостью. Был готов вскочить и поймать облако хоть голыми руками. Только тогда открою ей правду.
В дверях замаячил белый халат. Он ничего не говорил, но выразительно покашливал. Рыж кривлялся за его спиной.
- Март, - Каричка поманила меня пальцем, - я буду колдуньей, - сказала она на ухо. - Не такой растяпой, а настоящей… Я подарю тебе песню.
Я ушел счастливый и полный решимости расправиться со всеми бедами.
Не помню уж, что привело меня с Рыжем в космопорт. Было свободное время. Аксель по телефону буркнул: "Отдыхай перед дорогой", - и, кроме того, я размечтался о Марсе, а Рыж, видя, что я иду погруженный в свои мысли, деликатно молчал и плелся следом. Надо же, думал я, сколько лет люди сажали там кусты, и травы, и мхи, выводили стойкие, цепкие растения, которые находят под песком лед, и заводы-автоматы прилежно, год за годом выпускали в воздух кислород, и росла, поднималась живительная атмосфера; и вот, когда планета стала воздушной, теплой, почти домашней - я не могу туда лететь! Завтра или через месяц марсиане сорвут с городов прозрачные купола и, вздохнув полной грудью, в первую минуту, может, и не поверят в свою свободу. Что не надо больше бить тревогу, когда шальной метеор расколет купол. Что можно выходить за черту города без скафандра. Что нет больше разреженной атмосферы, и удушья, и сонливого беспамятства.
Будет праздник. Прилетят гости с Земли, и с Луны, и с космических станций. И хозяева закатят им пир на весь Марс. Я вижу, как с бокалом в руке, красивый, громадный, стоит мой отец, как смущенно и гордо смотрит на него мать, и глаза ее сверкают каплями синего света. Пусть лучше опоздает моя телеграмма, лишь бы было так, лишь бы не расстроил их мой отказ лететь на Марс.
Долго мы с Рыжем сочиняли послание. Я не привык кривить душой, не мог придумать дипломатичные слова. Когда не видишь людей целую вечность, а только переписываешься с ними, то, кроме "целую, обнимаю, крепко жму руку", ничего больше не изобретешь. Причем, под словом "видишь" я подразумеваю живое общение, а не телесеансы раз в месяц, когда тебе дана минута, и ты не знаешь, что сказать. Ты стоишь, и мямлишь, и хлопаешь ресницами, а потом ждешь целых пять минут, пока твои слова и твоя физиономия несутся через пустой космос туда, к Марсу, и вот наконец после треска и вспышек на экране - расплывчатое мамино лицо; не успеешь как следует его рассмотреть - и все, прошла мамина минута; и ты думаешь: хорошо, что они не в соседней галактике, а то пришлось бы ждать ответ сто, или пятьсот, или тысячу лет… Вот почему я просто поздравил родителей с победой над грозным Марсом и заодно вкратце сообщил усвой планы.
Сунув записку в окошечко радиостанции, мы вошли в прохладную щель с длинным козырьком (на него садятся гравипланы и вертолеты) и сразу же почувствовали себя космическими бродягами.
Нет ничего живописнее на свете, чем космопорт, если не считать, конечно, гонок гравилетов. Просторный, как площадь, ровно освещенный вестибюль заполнен толпой; яркие платья, возбужденные лица пассажиров, блестящие глаза и пылающие щеки детей; прощальная песня в кругу друзей, которая, будто грустный ветерок, проносится по залу; мелькание указателей, безмолвные приказы световых табло, скольжение бесчисленных эскалаторов все это еще не космопорт. Когда вы, поблуждав в лабиринте механических лестниц и даже поскучав от их однообразного бега, внезапно ступите на платформу и увидите длинные, уходящие в самое небо металлические трубы, вы поймете, кто есть главный чудо-зверь нашего века.