Глазам моим открылся коридор гостиничного типа, только без ковровой дорожки. Я никогда еще не был в гостинице, но твердо знал, что в коридорах полы застилают там красно-зеленой дорожкой. Здесь пол был такой же голый и неровный, как в вестибюле.
Могли бы ради приличия хоть дешевенький линолеум раскатать.
Потолки на втором этаже были нормальные, белые, стены тоже белые, как в больнице.
Коридор тянулся в глубь здания - так далеко, что казался заполненным белесоватой мглой. В конце его по обе стороны темнели обитые коричневой кожей глухие двери, общим числом восемь: четыре слева и четыре справа.
На каждой двери - овальный номерок, тоже бронзовый с чернью.
Комната номер семь, как и следовало предположить, оказалась вторая от выхода на лестничную площадку - только не справа, а слева: нумерация шла против часовой стрелки.
Я прикинул: может, это даже к лучшему, из окна будет видно бассейн. Ребята пошли купаться - и я тут как тут.
Однако возле двери моей комнаты бодрость духа меня покинула.
Стало страшновато, захотелось назад.
А как назад-то? Ну, поднимешься на лифте, выйдешь на верхнюю площадку - и что? Вниз по куполу на пятой точке?
"Ему и больно, и смешно, а мать грозит ему в окно…".
Да нет, зачем на пятой точке? Наверняка есть какая-нибудь дверь в тайгу.
Или даже ворота - для автофургонов, которые подвозят продукты.
Через эти ворота и убежим, если что.
13
Комната моя была большая, светлая, с окном во всю стену.
Никто из моих приятелей не мог бы похвастаться такой шикарной комнатой с таким огромным окном.
Даже Чиполлино, сын готтентота.
И на полу, вот счастье, лежал серый пушистый палас.
Я люблю у себя дома ходить босиком, по бетону это было бы неприятно.
Что касается обстановки, то она, как пишут в книгах, оставляла желать много лучшего. Кресла с драной светло-желтой обивкой - в некрасивых темных подтёках, у журнального столика отслоилась фанера, об остальном можно было говорить только старомодными словами: шифоньер, кушетка, трельяж - всё как будто подобранное на свалке.
Впрочем, после приемного офиса "Инкубатора" удивляться не следовало: наверно, администрация школы равнодушна к мебели. А может, всю хорошую мебелишку чиновники растащили по своим кабинетам: переросткам и эта сойдет.
В нише за занавеской виднелась кушетка (а может, это была софа или тахта: в общем, спальное место).
Книги на полках стояли классные, все такие, которые я хотел бы иметь: Конан-Дойл, Дюма, Уэллс, Беляев, Гюго, полные собрания сочинений. Читай - не хочу.
Телевизор "Рубин" в углу. Включил - по первому каналу новости, второй канал еле видно, сплошные помехи.
Подошел к окну, приподнял соломенную занавеску.
Внизу бассейн, пальмы, деревья в цветах, за ними косая мутноватая поверхность купола, а дальше, в дождевом тумане, - тайга и озёра.
"Интересно, - подумал я, - сколько мне придется здесь жить?"
14
Вдруг по дорожке, усыпанной красным гравием, к бассейну пробежала девчонка в ярко-голубом купальнике. Судя по виду, моя ровесница.
Сбросила резиновые тапочки, спустилась по металлической лесенке, поплыла брассом.
Я обрадовался: хоть и девчонка, всё равно живая душа, а то и поговорить не с кем.
Я поспешно разделся, побросал свои одежки на кушетку, уверенно подошел к деревянной стене, отодвинул скользящую, как в вагоне, дверь. За дверью была ванная, ослепительно чистая и оборудованная по высшему разряду, что приятно меня удивило.
Я быстренько ополоснулся, обмотался махровым полотенцем, висевшим здесь же, на крючке, осторожно подошел к окну, выглянул.
Девчонка всё еще плавала.
Я разлетелся было бежать - ба, а плавки-то мои дома остались! Блёсны отцовские для спиннинга взял, а о такой мелочи не подумал.
Мелочь - она, конечно, мелочь, но в семейных трусах под пальмами не купаются.
В сильной задумчивости я подошел к шифоньеру. Думал, пустой, распахнул дверцы - а он битком набит барахлом.
Собственно, барахло - это я сказал просто так. Красивые синие униформы, одна шерстяная, другая вроде бы джинсовая, с нашивками. Рубашки, майки, тренировочные костюмы, свитера, пуловеры, кроссовки трех сортов - всё, что нужно пацану. И плавки, разумеется, тоже. Синтетические, красно-зеленые, точь-в-точь по мне. Да еще одни запасные.
Молодец Иванов, не подвел.
Натянул я плавки и вприпрыжку помчался на улицу. Вниз по лестнице, через гулкий вестибюль - и к бассейну. Пока бежал - сто раз пожалел, что выскочил босиком: очень колко ногам от бетонной крошки. Ну, да ладно. Главное - не упустить человека.
С ходу нырнул - вода теплая, солоноватая.
Вынырнул - рядом девчачья голова в желтой резиновой шапочке.
Черноглазая девчонка, очень даже ничего.
- Во псих, напугал! - сказала она.
И, взглянув мне в лицо, спросила:
- Головой не ударился? С этого края мелко.
- Ничего! - бодро ответил я, хотя башкой о бетонное дно действительно приварился.
Лег на спину.
- Зд¥рово, а?
Девчонка уже отплыла, обернулась:
- Что ты сказал?
- Я говорю, зд¥рово!
Ничего она не ответила, подплыла к лесенке, начала подниматься.
- Э, постой, ты куда? - крикнул я.
Быстренько, сажонками помахал за ней. Схватился за поручни.
- Тебя как зовут?
Думал, ответит: "А тебе какое дело?"
На девчонок иногда находит.
Будто имя - это государственная тайна либо что-нибудь неприличное.
Нет, ничего.
- Соня, - ответила она.
- Меня - Алексей. А где остальные?
- Кто? - спросила она недовольно.
- Ну, ребята!
- Да спят, наверно, либо лопают.
Она повернулась, явно собираясь уйти. Я подтянулся и схватил ее за руку.
- Оп-ля!
Хотел стянуть ее назад, в бассейн. А что такого? Все так делают.
Соня быстро взглянула на меня, нахмурилась, и вдруг черные глаза ее вспыхнули, и в плечо меня больно толкнуло. Я чуть не опрокинулся навзничь.
Взглянул на руку - два круглых волдыря быстро вспухали, белели на предплечье, а вокруг краснота.
- Ни фига себе! - пробормотал я.
А Соня молча обулась и, не оглядываясь, пошла к корпусу.
Я вылез из воды, сел на край бассейна и, ошалелый, принялся дуть на волдыри.
Жгло ужасно.
И ведь это она сделала, негодяйка, я понял!
Тут мне стало жутко. Если это обычный одаренный переросток, то что ж за дарования сидят сейчас молчком в остальных комнатах?
Купаться мне расхотелось. Я посмотрел на купол, на столб лифта, уходящий кверху, к низким облакам, поднялся и побрел в свою комнату.
15
В комнате мне стало совсем нехорошо. Не то чтобы рука болела, хотя и это было тоже, но просто смута какая-то в голове.
Мама р¥дная, куда меня привезли?
Я переоделся, лег на кровать и стал думать.
Руку жгло огнем, я даже всплакнул от боли. Но думать продолжал и в слезах.
Да тут и думать было нечего, всё ясно: меня по ошибке забросили в школу для совершенно необыкновенных детей. Для мутантов, если не хуже.
Именно по ошибке, по недоразумению.
Иванов настойчиво допытывался в отделе приема, нет ли у меня какого-либо особого дарования. И, видимо, я ввел его в заблуждение (как любит говорить Максюта): он решил, что во мне что-то есть.
А во мне ничего нет, ну ничегошеньки, и рано или поздно это обнаружится, мне на позор, а другим дарованиям на потеху.
Может быть, Иванов решил, что я прирожденный гипнотизер?
Я перебрал в уме все мыслимые ситуации, когда эта способность могла у меня хоть как-нибудь проявиться.
Ну, положим, когда я долго глядел на маму исподтишка, она переставала вздыхать, поднимала голову и печально мне улыбалась.
Но это не доказательство.
Еще, допустим, на уроках, когда я зажимал ладонями уши и смотрел на Максюту в упор, она меня к доске не вызывала. Но, с другой стороны, не помешало же это мне вчера получить вензель.
Подумать только: не двести лет назад, а вчера!
Нет, не ст¥ит себя утешать: ничего такого за мной не водится.
И выставят меня отсюда после первой же проверки.
И я вернусь домой несолоно хлебавши. То-то радости будет!