На полпути в глубь питомника мы разглядели шпиль собора. Полагая, что это административный центр, мы двинулись к нему по ухоженной гравиевой дорожке вокруг зеленого поля, на котором проводились легкоатлетические состязания. Пятеро юношей плотной группой бежали по грунтовой дорожке, но ни один не мог оторваться от остальных больше, чем на несколько метров, чтобы не быть кем-то настигнутым. На некотором удалении от них другие молодые люди метали диск и копье, а на примерно равных расстояниях друг от друга, превратив зеленое поле в подобие ткани в горошек, расположились борцовские пары; до нас долетали резкие звуки, издававшиеся борцами во время особенно напряженных усилий. Все спортсмены были светловолосыми; их загорелые тела полностью соответствовали стандарту, который Микеланджело разработал для своего Давида. Нам с Плуто в голову не пришло нарушать сие великолепное зрелище и отвлекать этих красавцев своими вопросами о дороге. Это было бы равнозначно кощунственной мысли переставить китайские статуэтки на каминной полке дома, в котором оказался впервые. Мы продолжали уныло тащиться к пристанищу Святого Джона.
Господин Ганимеда, давший нам с Плуто начальное образование, не был большим любителем археологии, поэтому в его владениях стояло всего несколько реконструкций, которые не имели чисто утилитарного назначения, - уменьшенная копия Хэмптонского Двора, пара палладианских вилл и кое-что еще в том же роде. Ничего монументального. Прежде всего нас поразили пропорции собора Святого Джона, - в этом сооружении, пожалуй, и не было ничего примечательного, кроме пропорций. Простоватое, но невообразимо большое здание. С отвисшей от страха челюстью и учащенно бьющимся сердцем я расставил руки, пытаясь обхватить одну из гигантских колонн заднего нефа. Она оказалась холодной на ощупь и немного покалывала: несмотря на то, что она производила впечатление каменной, в действительности это было почти совсем не вещество, а чрезвычайно мощное силовое поле, одетое в кожуру толщиной в одну молекулу. Именно театральность этого метода строительства (хотя должен заверить вас, что иллюзия получалась полной и исполнение было безукоризненным) лежала в основе безразличия Господ к вопросам "архитектуры". В таких условиях щедрость могла быть принята за даровитость, а вкус вообще мог остаться незамеченным.
Хотя собор оказался пуст, что-то заставило нас с Плуто в нем остаться. Громадные размеры пространства как бы показывали нам наши крохотные проблемы в перспективе. Что мы такое под столь высокими сводами? Эти размеры предназначены богам, их назначение - вместить любовь богов к прихожанам. Самый лучший Бог - просто самый большой.
(Прошу простить мне, дорогой читатель, эти небольшие отступления от прямого пути повествования. У моей теологии особый норов, и мне еще предстоит научиться держать ее повод покрепче).
Вскоре после нас в соборе появилась одинокая прихожанка: молодая леди неопределенного возраста (я дал ей восемнадцать, но вполне мог ошибаться) в невероятного покроя одежде, а ее бледности позавидовала бы любая гейша. Она перекрестилась и пошла по центральному проходу такой нетвердой поступью, что при каждом ее шаге делалось страшно - не упадет ли, хотя широкая юбка с кринолином могла бы смягчить удар об пол. Черные волосы прихожанки были искусно уложены в сложную прическу, венчавшуюся шляпкой еще более сложной конструкции - неимоверное переплетение ткани, цветов, драгоценностей и папье-маше; в привлечении внимания верующих это сооружение могло бы соперничать с алтарем. Стало даже немного стыдно, что, кроме нас с Плуто, некому восторгаться его великолепием. Когда явившийся нам крик моды добрался до самой передней скамьи нефа, его носительница опустилась на колени (мне сперва показалось, что она все-таки упала), достала из сумочки небольшую книгу в черном переплете, открыла ее и углубилась в набожное чтение.
Мы почтительно приблизились к ней, сомневаясь, правильно ли было появиться в таком месте неодетыми. Это было моим первым в жизни ощущением вины, и оно мне не понравилось.
Плуто робко протянул руку и осторожно потянул леди за пышный рукав, чтобы привлечь ее внимание, и эта женщина (теперь было заметно, что она не столь молода, как показалось сначала) удостоила нас своим холодным взглядом.
- В чем дело? Вы не видите, что я читаю? Почему бы вам не побеспокоить какого-нибудь робота? Они для этого и существуют. Ну, полно стоять разинув рты. Что вам нужно? Говорите!
- Бога ради, мисс, - заикаясь, заговорил Плуто, - мы новые щенки и не знаем, куда идти.
- К роботу, конечно. Неужели я похожа на робота? Или это место, - державшей маленькую черную книгу рукой она обвела громадное пространство собора, - напоминает классную комнату?
- Не могли бы вы отвести нас к роботу? Видите ли, мы заблудились.
- Отвяжитесь! - воскликнула женщина.
С первого взгляда было ясно, что с Роксаной Пруст происходит что-то страшное. Под меланхолией, которой она окутывала себя, таилась бушующая агрессивная сила. Почти постоянно ее обуревали эмоции. Казалось, ей совершенно безразлично, какого они свойства, лишь бы их было как можно больше и кипели бы они как можно дольше. Еще до того, как мы отвлекли ее от чтения, она плакала над книгой, и даже когда стала отчитывать нас, в уголках ее темных глаз подрагивали слезинки. Кожа возле глаз сложилась в целую дельту морщинок, словно в напряженном стремлении в любой момент выдавить слезу. В профиль ее нос выглядел крупноватым, но хорошо очерченным. Небольшой, немного недоразвитый подбородок подрагивал в моменты напряжения - то есть почти всегда. Она носила множество украшений, особенно колец, видимо полагая, что обилие декораций компенсирует скромные масштабы ее личности. При всем этом она ухитрялась внушить ощущение своеобразной красоты, редкой и очень хрупкой.
Плуто не выдержал напряжения и заплакал… но я заподозрил, что не без некоторой доли детского притворства.
- Н-но м-мы заблудились! Мы - сироты. Мы совсем одни!
Дельтавидная сеть морщинок Роксаны сузилась от усиленной работы мысли:
- Как, вы сказали, вас зовут?
- Мое имя Плуто, а он - Белый Клык. Это мой младший брат.
- Назови свою фамилию, детка!
- Уайт.
- Вы - дети Теннисона Уайта? Самого Теннисона Уайта?
Плуто кивнул. Роксана издала звук, напоминавший крик, с которым хищная птица устремляется на полевую мышь.
- Ах вы, бедненькие, ах, мои дорогие! - Своды собора еще вторили эхом этому крику, а Роксана уже отложила книгу и погрузила нас с Плуто в темноту складок своего платья, словно поймав в сети. - Почему вы не сказали сразу? О мои маленькие любимцы! Ах, вы мои милые!
Продолжая эти ласки и прибегая к множеству известных ей способов выражения приязни, она повела нас с Плуто из собора. Только когда мы уже дошли до бронзовых дверей, она спохватилась о своей маленькой черной книге. Окинув нас оценивающим взглядом, она ткнула в мою сторону унизанным кольцами указательным перстом:
- Сбегай-ка за моей книгой, сможешь найти ее? Одна нога здесь, другая там.
Я был рад доставить ей удовольствие и хотя бы на некоторое время избавиться от назойливого запаха: казалось, она вылила на себя полный флакон духов и высыпала всю пудру, какая у нее была.
Найдя книгу Роксаны, я из любопытства раскрыл ее на титульной странице и обнаружил, что это вовсе не молитвенник, как я полагал, а что-то на французском языке под совершенно незнакомым мне названием "В поисках утраченного времени (Том V: Узница)" какого-то Марселя Пруста.
Помимо роботов и обучающих машин, львиную долю ответственности за наше образование взяла на себя Роксана Пруст. Tant pis. Она обучала нас французскому, читая длинные выдержки из многотомного произведения своего любимого писателя, фамилию которого взяла себе. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, и я тут же слышу ее визгливый нравоучительный голос:
- Пруст! Пруст - это величайшая духовная сила нашей эпохи! Никто не обладал таким даром проникновения в глубины, поистине бездны человеческого характера. Никто! Только Марсель Пруст!
Иногда я сомневался, прочитала ли она за всю свою жизнь еще хотя бы одну книгу, кроме "В поисках утраченного времени". Она преподавала нам историю литературы, сравнивая всех писателей только с Прустом. (Равных ему не было.) Если бы ей пришлось обучать нас математике, она наверняка ссылалась бы на Пруста.
Роксана презирала всех остальных романистов, делая лишь одно исключение: презрение не распространялось на Папу.
- Он определенно обладал некоторым литературным профессионализмом, - проинформировала она нас вскоре после нашего прибытия в Питомник. - Я не сомневаюсь, будь у него возможность продолжать, он смог бы извлечь пользу из примера Пруста.
Вероятно, особое отношение Роксаны к творчеству Папы проистекало не только из самоотверженной заботы о развитии наших литературных вкусов. Она прекрасно понимала, что ее таланты не могут быть по достоинству оценены в питомнике Шрёдер, где воспитательный акцент делался только на достижении физического совершенства. Роксана тосковала в интеллектуальном мраке Шрёдера во многом точно так же, как три сестры Чехова в провинции, неустанно мечтавшие о том волшебном, невообразимо прекрасном дне, когда они смогут перебраться в Москву. Москвой для Роксаны были астероиды, и она жила надеждой, что мы с Плуто, сыновья знаменитого Теннисона Уайта, поможем реализовать ее мечту скорее, чем собственные ограниченные знания и родословная, от одного упоминания которой она заливалась краской стыда. (Роксана родилась в находившемся неподалеку от питомника фермерском доме, хозяева которого носили не сулящую счастья фамилию Скунс.)