Михаил Белозёров - Железные паруса стр 8.

- Ты чего ваньку ломаешь? - спросил Он тогда.

За эти годы Он привык ничему не удивляться. И двадцать и тридцать лет назад встречались такие старики, выжившие из ума одиночки или целые поселки, позволяющие себе паясничать перед любым пришедшем. Но постепенно они все вымерли, а этот, видать, задержался.

- Стало быть, ты человек? - с опаской и одновременно чуть фамильярно спросил старик и даже снова поопустил руки; и Африканец заворчал.

А вот этому вопросу удивился. Всего ожидал - глупости, блеяния, но никак не такого вопроса.

Ишь ты, подумал Он, наученный, значит, столкнулся с таким, о чем мне приходится только мечтать. Неважное здесь место, плохое, гиблое; и невольно поежился, словно чувствовал, как от черных глазниц за шиворот ползет страх. Страх был привычен, как привычно было одиночество и звенящая пустота вокруг. Впрочем, для него давно уже не было пустоты, - а одно лишь пространство, наполненное непонятной, таинственной силой, ощутимым временем, в котором ты растворен, и одновременно присутствуешь здесь и там, за теми лесами или дорогами и еще бог знает где, - в воздухе, в небесах, в падающем снеге; и ты отчего-то благодарен за это ощущение, которое дает тебе чувство стабильности и уверенности - пусть даже временно, в какой-то явный промежуток, - но предохраняет, делает неуязвимым, бессмертным, почти вечным. И это чувство живет и помогает даже сейчас, когда ты сталкиваешься с непонятным человеком.

- Значит, ты все-таки наш? - Голос у старика был надтреснутый, и слова выходили неясно, словно наполовину проглатывались, словно он что-то жевал.

- Ну, что из этого? - спросил Он.

- Ты не гляди, что я такой, - пояснил старик, и Он понял, что у старика с зубами дело дрянь - вкривь и вкось они торчали, как гнилые пеньки, - посидишь с мое в яме, не то запоешь.

- В какой яме? - автоматически спросил Он. Хотя какая еще могла быть яма в черте города - самая обыкновенная, для бродяг, где всегда была еда и бочка с топливом - другого и не встречалось. Хотя, кто его знает, может, старик тоже был непонятной силой, играющей тобой, как щепкой в полынье, по неявному, закрученному алгоритму. Может, у него своя задача, отличная от всех других, построенная не по принципу, - чем дальше в лес, тем больше дров, а сложнее и пакостнее. Кто знает. Поди разберись. Может, он только имитировал активность и ждал реакции.

- Ты зачем стрелял? - спросил Он и понял, что сам вопрос был во многом наивным. Спрашивать такое было все равно, что узнавать дорогу на кладбище, потому люди были склонны стрелять по поводу и без повода, а только потом разбираться, кто ты и что ты. Так что стрельба постепенно превращалась в обыденность, заурядное событие. Что-то вроде надувания лягушек через соломинку.

- Значит, я ошибся, - вздохнул старик, - отвело мою руку…

- Отвело! - подтвердил Он.

- … и собачка, вижу, вижу, настоящая, кусается… и душа человеческая…

Африканец снова показал два клыка, и старик, косясь на него, зашептал, вытягивая гусаком шею, но по-прежнему не встречаясь взглядом:

- Я ведь… это… того… - второй раз не стрелял…

- Ох, ты! - удивился Он почти лениво. - Старый козел!

Дома по-прежнему торчали серыми коробками над лесом, и находиться здесь на открытом месте не было никакого резона.

- Верно, старый, но упрямый, - согласился старик.

Каналья, что с ним делать? подумал Он.

Можно было уходить. Такие старики встречались не чаще и не реже, чем им положено было встречаться, и один Бог знает, для чего они остались или оставлены и чего делали в этой пустыне. Дичают постепенно. Впрочем, пустыня была теперь везде. И главное было приспособиться к ней. А кто не приспособился, того давно уже нет в живых.

- Ты что здесь, свиней пасешь? - спросил Он и решил, что пойдет назад по своим следам и уж точно никуда-никуда не свернет из этого леса.

- Пасу и охочусь, - пояснил старик.

- На кого это? - спросил Он, окидывая взглядом белую равнину.

- На всех, - пояснил старик и потупился. - Руки-то я опущу?

- Опусти, - разрешил Он и отвернулся.

Такое уже случалось - десятки, сотни раз, человек попадал впросак, а ты стоишь и думаешь: "Черт тебя дери, о чем ты, вообще, соображаешь, и умеешь ли соображать своими куриными мозгами".

- Может, у тебя документ какой имеется? - нерешительно спросил старик за спиной.

- Что-что? - посмотрел Он с изумлением. - Имеется… - и похлопал по боку.

- Понятно, - сказал старик, но не испугался, а добавил неожиданно. - Вот скажи мне, добр человек, какой предел Чандрасекара в вашей гравитационной?

- Ты что, старик, за кого-то другого меня принимаешь? - спросил Он. - Зря это делаешь. Помочь я тебе ничем не могу.

- Верно, принимаю. Вот если бы ответил, то принял бы точно, а так - чего в тебе интересного, разве что вшей жменя?

- Иди проспись, - ответил Он, рассердившись.

Все-таки что-то в старике было от чокнутого - немного позы и фиглярства. Может, ему просто надо было кому-то выговориться.

- Ты мне лучше ответь, зачем стрелял? - спросил Он.

- Страшно было, - неожиданно коротко и ясно пояснил старик, ерзая плечами под бушлатом, - мне ведь показалось, что ты "оттуда", - и потыкал в небо. - Я ихнего брата за версту чую, а тут, видать, ошибся, так что, извини, промашка…

Если бы старик бился в корчах, можно было еще поверить. Черт знает что, решил Он, встретишь какого-нибудь идиота и мучаешься с ним, и ответил:

- Когда кажется, надо креститься.

- А ведь точно, убить тебя не могло, - вдруг осенило старика, - тебя и собачку. Как я не догадался.

- Ну и что? - спросил Он, ничего не понимая.

- В следующий раз буду умнее…

Многозначительность старик казалась смешной, балаганной.

Хитрюля, подумал Он, делает хитрый вид или на самом деле что-то скрывает.

- Следующего раза может и не быть, - заметил Он не так уверенно.

- Точно, может и не быть, - легко согласился старик, словно задумываясь над чем-то.

Что-то в нем было от скомороха или сморчка.

- Не знаю, почему я с тобой вожусь, - сказал Он, намеренно не отзывая пса, - шлепнуть что ли, и дело с концом. Безопаснее будет.

- Так уж и шлепнешь! - возразил старик, все еще обыгрывая что-то внутри себя - разномастность решений, что ли?

- Верно, не шлепну, но намять бока следует. А?

- Ну уж это твое дело.

- Старый козел! - выругался Он.

- Ошибся я, ошибся! Потом уже понял.

Все-таки был он горьким пьяницей, потому что лицо у него напоминало вяленую картошку, и только глаза, сидящие глубоко и цепко, были непонятно собранными, словно отдельно от лица решали свою задачу и совершенно не вязались ни самой ситуацией, ни с разговором, и это настораживало и делало старика неясным и опасным.

- Ладно, черт с тобой, забирай свою берданку, - сказал Он, - некогда мне с тобой возиться.

Можно было уходить туда, где тебя совсем не ждут, где втройне опасно, где можно сложить голову ни за что ни про что - за любопытство, за глупость, за неумение.

- … я ведь знаю, куда ты навострил лыжи, - сказал старик и вытянул из-за пазухи бутылку.

- Пока, папаша, - сказал Он, надевая рукавицу.

- Зря туда метишь, - сказал старик, присасываясь к горлышку.

Щетина на тощей шее пришла в движение.

- Не хочешь? - спросил, болезненно морщась, словно проглатывая касторку.

Жидкость в бутылке была маслянистой и густой.

Он проверил, как скользят лыжи.

- Глупо погибнешь, - заметил старик, наблюдая за ним, и снова приложился к бутылке.

- Почему? - осведомился Он, принимая информацию с тайной хитростью.

И тут старик не выдержал и обиделся.

- Ничего ты не понимаешь, - сказал он веско, загоняя пробку в горлышко и поднимая ружье, - совершенно ничего. Гнилое ваше поколение. Нахватались верхов, знания ни на грош, и думаете, что все понимаете.

- А ты? - спросил Он.

За горизонтом протяжно булькнуло, и шорох ракеты пронесся над головами. Африканец прижал уши и заворчал.

- Я здесь посторонний. Мне уж немного осталось, - ответил старик, даже не делая паузы и не реагируя на шелест.

Ответил и заткнулся, чтобы упереться взглядом в снег.

- Ну и понимай на здоровье, - ответил Он и сделал шаг в сторону.

Где-то вдали его ждала Великая Тайна.

- Темный ты, как и все, - добавился старик вслед.

И Он понял, что его специально злят.

- Не темней тебя, - сказал Он.

- А-а-а-а!!! - только и прохрипел старик досадливо.

Он сделал еще шаг.

- Падамелон я!.. Падамелон!.. - заявил старик.

- Какое мне дело, - не притормаживая, возразил Он.

Можно было придумывать все, что угодно, махать руками и плакаться, но никогда не выбраться из человеческих суждений.

- … но мне сгодишься, - добавил старик, вытирая слезящиеся глаза и крякая от досады, - больше ждать некого…

- Кого ж ты ждешь? - Приостановился Он.

Снежная пустыня манила в путь.

- Вот те!.. - Старик многозначительно махнул на город, - выстрелов боятся, потому что из другого теста сделаны. А ты из чего? - снова спросил он.

- А это мы легко узнаем, - заверил Он старика.

- Верю, верю… - поспешил старик, - и замашки хулиганские, то есть человеческие, ну да ладно, чего не бывает… А теперь смотри, ты думаешь, я с тобой шучу, - и старик поднял ружье, расправил плечи и выстрелил по камышу. Даже не выстрелил, а черт знает, что сделал - словно провел кистью по плоскости, по бумаге, - без прицеливания, на авось, словно сплюнул через губу.