* * *
Настоящие проблемы - всегда в собственном дому.
Возвращаемся с победой - нас встречают криками. Отнюдь не восторга:
- Эта! Тама! Терентия убили!
Я чуть в реку не свалился.
Бегом на верх. В углу полчища - две толпы народа. Одна, поменьше - возле Терентия. Лежит на земле, кафтан разорван, шапки нет, лицо кровью залито. Не шевелится.
Мать…! Как же так?! Я же в этого парня столько сил и денег вложил! Как я его выкупал, потом - его жену с детьми, потом дурную бабу успокаивал… С ним разговаривал, учил, объяснял… Я же его по всем своим производствам-промыслам прогнал! Он же единственный такой! Я ж без него как без рук!
Возле тела уже Марана:
- Не скачи, лягушонок. Живой твой тиун серебряный. Чудом. Успел морду свою отворотить. Топор не в лоб попал, вскользь прошёл, кожу только содрал. Оклемается. Нут-ка, мужички, взяли болезного да ко мне в берлогу.
Она ушла, я у оставшихся спрашиваю - что за дела тут происходят?
Дела - знакомые. Как всегда - я дурак.
Я пошёл на войну, взял с собой пердуновских. На Стрелке из старожилов остались Марана да Терентий. Воинов - нет.
- А я ему грю - на дровы пойдёт… и тащу себе, стал быть, для костра… а ён грит, тащи вона туды, воно гоже для дела… а я грю - а у меня чё, не дело, чё ли? И тащу… а он грит: ложь куда велю… а я грю: а ты хто такой, чтобы мне указывать. И ташу… а он, сука киевская, встал поперёк и грит: я, де, главный тиун на Стрелке… а я грю: хрен ты приблудный, отзынь с дороги, а он грит… про матушку мою… а я не стерпел да топор-то и выдернул… а он-то грит: не смеши… и хлебалом так паскудно лыбится… а я ка-ак махнул… чтоб он, ну с дороги-то… а он-то и подсунулся… А хрена он лезет! Тоже мне, вша лобковая! А гонору-то, гонору…
Версия подозреваемого озвучена им самим. Присутствующие заседатели одобрительно зашумели. Точнее - вокруг-стоятели.
- Ноготок, ты где? А, вижу. Этого… чудака - на подвес. 20 ударов. Кнутом. Без ограничений.
Кто не понял - это смертный приговор.
Присутствующие зашумели… несогласно:
- Чегой-то?! За чтой-то? Почемуй-то?! Ён же сам подсунулся… Тот же волок, а тот же - поперёк… Не подходи! Не трожь! Осади! Топором вдарю! Братцы! Не выдайте!
Вот, уже и бунтовщические призывы пошли.
- А ну тихо! Этот… добрый человек с топором - виновен трижды. Первое: не выполнил приказ. У нас тут война. Каждый день. Сегодня, например. На войне за неисполнение приказа - смерть. Второе: он напал на моего человека и нанёс ему ранение. За моих людей… смерть. Третье: соврал мне. Терентий не матерится. За обман Воеводы Всеволжского - смерть.
- Не! Не по правде…! Ён же сам начал…! Да как же ж можно…! Ну повздорили, переведались, так все живые же…! Пушай оне помирятся, простят друг другу злобы да негоразды… Не по обычаю суд судишь, воевода, не по-русски…
"Все живые" - пока. Будем ждать трупа? Не хочу.
А последнее для меня - как красная тряпка. Потому что - правда. Потому что жить по здешнему, "по-русски", по местному обычаю… Меня от этого тошнит.
- Тихо! Кому моё слово - закон - отойди вправо. Кому закон - русский обычай - отойди влево. Живо. Ну!
Народ забурчал сильнее, раздались красочные эпитеты, переходящие в матерные. Кто-то сдёрнул с головы шапку и кинул себе под ноги. Толпа дружно повалила шагов на пять влево. Постояли, посмотрели. И несколько человек побежало назад. Среди оставшихся началась бурная дискуссия. С мордобоем. Какой-то одноглазый мужик сшиб кулаком двоих повисших на нём хромых инвалидов и прыжками перебежал в кучку "верных".
Ну вот и всё. Броненосец "Потёмкин". Только без брезента.
- Хоругвь! К бою! Лучники, луки поднять! Наложить, тянуть, пуск!
Хорошо, что у составных луков не надо перед каждым боем натягивать тетиву. Второй раз за сегодняшний день слышу характерный звук втыкающихся в живое, не прикрытое доспехами мясо, стрел. И поток воплей, матерщины убиваемых. Мещеряки кричали тише - лесовики вообще реже горлом берут. Несколько человек кидаются убегать к краю недалёкого оврага. Любим вежливо командует повторение залпа.
- Чарджи, у нас есть ещё из гридней, кто вражьей крови не попробовал? Командуй. Пусть учатся.
Вторая кучка моих… будущих сограждан, смутно подвывая и творя молитвы, опускается на колени.
- Кто тут старший? Мертвяков надо закопать. И утрешних мещеряков - туда же.
- Господи… господине… да как же это?! Это ж наши! Это ж русские, православные! С нашего же войска! Ты ж им волю вольную обещал!
- Я обещал волю вольную под моей волей. Такие - наши. Эти - не наши. Кому не любо - могут уйти. Давай дело делать, рассусоливать неколи.
Убрали мёртвых, разобрали их майно, мужички малость пережили стресс массового расстрела. Уже в темноте, запалив два огромных костра, я приступил к процедуре принятия присяги. Той самой - Севастопольской. С молениями и целованием креста. В данном случае: моего "противозачаточного".
Уйти никто не рискнул. Идеалистов и патриотов, как набралось почти четыре тысячи среди отрядов Анненкова - нет.
* * *
Уходя в Китай, Анненков предложил всем желающим остаться в России - сдать оружие. Когда это было выполнено, несколько тысяч безоружных людей были перебиты: "изъявившие желание вернуться в Россию… в момент, когда проходили ущелья, пущены под пулемётный огонь оренбургского полка".
У меня нет пулемётов, но что-нибудь аналогичное - устроил бы. Просто для того, чтобы "недоброжелатели" не ходили по "Святой Руси", не рассказывали про Всеволжск злобных выдумок. "Вражескую пропаганду" - надо давить вместе с носителями.
* * *
Проведённая присяга явилась первой всеобщей переписью жителей Всеволжска.
Из 30 человек, пришедших ко мне из Пердуновки, осталось 24. Ещё: я с Суханом и Салман. И одна баба - Марана. Из 52 человек, оставшихся на Стрелке из войска - 18. И две бабы. Причины потерь: набег ушкуйников, конфликт с мещерой, два несчастных случая - на лесоповале и на реке, конфликт со мною. Ещё около десятка умерли от ран, полученных во время похода. Пришедших отдельно, своей волей из своих земель - нет.
Уже к утру число жителей уменьшилось ещё более.
По случаю принятия присяги состоялся торжественный ужин. С некоторой выпивкой. По чуть-чуть. Но кое-каким… хватило. Алкоголь и секс часто идут по жизни рука об руку. Два чуть поддавших инвалида и хорошо поддавшая дама. Это даже не полковая шлюха. Это… когда пробу ставить уже некуда и не хочется. Компашка облюбовала сараюшечку под названием "зимний вещевой склад".
Есть задачи текущие, есть задачи отложенные. Зимние вещи нам сейчас не нужны - их и убрали. Всем понятно, что через несколько месяцев от этого ресурса будет зависеть само существование поселения. Но вот сейчас - рыба, тара, расчистка местности, минимальная санитария, подвиги эти идиотские… Не доглядел.
"Кавалеры" повздорили, дама была никакая. Обиженный, отставленный на вторую очередь, запалил сложенные тулупы. Хотел парочку дымом выкурить. В чём, чуть позже, глупо хохоча, сам и признался.
- Ён - чих-чих. А сам - тык-тык. Головой мотает, а не слазит. А я давай поддувать. Шкурой какой-то. А тут оно как пых! Ну-у… Я-т думал - зачихают да выскочут. А оно вишь как. Господь, стал быть, не попустил.
- И я не попущу. Мёртвых - обмыть, этого - под кнут. Потом всех троих - похоронить.
"Нет худа без добра" - русская народная мудрость. Серия провалов, в части внешних и внутренних угроз, заставили меня меньше радоваться окружающему миру, меньше доверять людям, меньше мечтать о "светлом будущем", о "волшебном городе", о "великом русском народе" - умном, добром, сметливом, о "белоизбанутой Руси", где дети не будут дохнуть в газовой камере, устраиваемой им их собственными любящими родителями…
Проще, Ваня, надо быть. Прощее и конкретнее. Мало засолить рыбки для хомнутых сапиенсов. Или ещё что полезное сделать. Нужно ещё вывернуть им мозги. Так, чтобы они не затоптали, не загадили, не превратили в дерьмо под ногами, или вон - в пепелище, всё это, трудами немалыми сделанное.
Даже не потому, что это "полезное" - моё. Что в нём и мой труд, часть моей души, кусок моей жизни. А потому, что спалив, истребив, изгадив они придут и скажут: "дай". "Дай как раньше. Раньше было хорошо. Дай ещё". А когда окажется, что больше нету, будут обижаться и безобразничать. Потом - голодать и холодать. И тут из них такое полезет… Тысяча зафиксированных случаев людоедства в блокадном Ленинграде…
"Так жить нельзя. И вы так жить не будете".
Что делать - понятно. По Макаренко:
"Не знаю почему, вероятно, по неизвестному мне педагогическому инстинкту, я набросился на военные занятия.
Уже и раньше я производил с колонистами занятия по физкультуре и военному делу. Я никогда не был специалистом-физкультурником… Я знал только военный строй и военную гимнастику, знал только то, что относится к боевому участку роты. Без всякого размышления и без единой педагогической судороги я занял ребят упражнениями во всех этих полезных вещах".
Всё это было. Есть уже здешний личный опыт. У меня в Пердуновке. Но там я работал с мальчишками, с сиротами, с "кусочниками", проданными родителями за мешок зерна. А здесь взрослые мужи, боевые товарищи, русские ратники… И что? Они что, не люди?!
"После работы мы ежедневно по часу или два всей колонией занимались на нашем плацу…".
Хай поднялся немедленно:
- Да ты шо?! Да мы, мабуть, отдохнём… Да мы лучше чего полезного сделаем…! Да никто ж такой глупости не делает…! Дело делать надо, а не ногами дрыгать…! Не можу! Раны болят! От супостатов полученные…