Вероятно, Тим услыхал разговор и открыл окошко своей бактериологической кельи.
- Это я просил, - сказал он хмуро. - Ну-ка, покажи! - Он заглянул в корзинку и буркнул мне: - Отдай ему рублевку.
- Зачем тебе лягушки?
Тим молча захлопнул окно. Я расплатился с мальчуганом и вернулся на кухню, к луковице, жалея, что в корзине оказались не ягоды.
Ягодки были еще впереди…
Прошло около недели. Я уже закончил свою работу и с отличным настроением переписывал ее начисто. Из своей лаборатории вышел Маркин. В руках он нес суповую тарелку.
В тарелке сидела лягушка.
С видом Мефистофеля, собирающегося сотворить чудо, он поставил мокрую тарелку прямо на листки моей работы.
Я посмотрел на лягушку.
Это была обыкновенная зеленая лягушка, очевидно, из числа тех, которые принес паренек.
- Ну? - спросил я.
- Смотри внимательно.
- А что будет?
- Сейчас увидишь.
Лягушка вдруг беспокойно задвигалась, задергала головой, издавая какие-то сипящие звуки, потом закрыла глаза и протерла их лапой.
- Понял?
- Ничего не понял.
Тим Маркин посмотрел на меня с сожалением, как на безнадежного идиота.
- Дерево ты, - заявил он. - Не видишь - лягушка кашляет.
- Кашляет?
- Да, кашляет. Ты, может, скажешь, что лягушки не могут кашлять?
Я не знал, что ответить, да и кому бы пришло в голову задумываться над таким дурацким вопросом. Кашляющую лягушку, вероятно, можно было увидеть только в мультипликационном фильме для детей.
Лягушка опять открыла пасть и опять затряслась.
- Чего же она кашляет?
- У нее коклюш.
Я посмотрел на Маркина. Нет, он не шутил.
- Какой коклюш?
- Ты не знаешь, что такое коклюш?
Я знал инфекционную болезнь, которой болеют преимущественно дети. Она вызывается палочкообразным микробом - бактерией пертуссис. Но эта бактерия размножается только при температуре человеческого тела, в других условиях она быстро погибает. А лягушка, как известно…
- Известно, - перебил меня Маркин, - лягушка - холоднокровная амфибия. Мне удалось приучить бактерию к низкой температуре. Погляди - это единственная в мире лягушка, которая болеет коклюшем. Ты думаешь, это произошло случайно? Да я могу заразить всех лягушек коклюшем.
- Зачем?.. Для чего лягушкам коклюш?
- Бамбук! - провозгласил Тим и для иллюстрации постукал пальцем по столу. - Это же эксперимент. Уникальный в науке опыт - культивирована бактерия лягушинного коклюша. Ты смотри на нее внимательно - прелесть!
Лягушка опять задергалась и засипела. Я вынул платок.
- Знаешь, убери-ка ты свою уникальную амфибию. Мы здесь обедаем, а ты ставишь всякую пакость.
- Пакость. И это говорит медик. Мне жаль тебя, посредственность.
Тим унес свою лягушку.
Инкубационный период у коклюша от трех дней до недели. Я раскашлялся уже на следующий день и вообще почувствовал себя неважно. Тим осмотрел меня с любопытством, велел плюнуть в чашку Петри с питательной средой и унес чашку в лабораторию на анализ. Ночью уснуть я не мог, кашель раздирал мои легкие на мелкие кусочки. Только лошадиной дозой кодеина удалось снизить болезненность приступов. Утром Тим Маркин показал мне стеклышко, которое только что вытащил из-под микроскопа.
- У тебя коклюш, - радостно заявил он.
- Не глупи. Я болел коклюшем в детстве. У меня иммунитет.
- Нет у тебя иммунитета. Палочка, культивируясь, приобрела новые свойства. У тебя лягушиный коклюш.
- Чему ты радуешься, идиот!
Я здорово рассвирепел и хотел высказать Тиму свое мнение о нем и о его бактерии, но так раскашлялся, что чуть не лопнул от натуги.
Пришлось идти в детскую поликлинику. Там работала Натка Лукьянова с нашего курса - она специализировалась по детским болезням. Про лягушку я ей не стал рассказывать, и Натка вначале было посмеялась над моим диагнозом. Но тут меня скрутил очередной приступ, я без сил завалился на кушетку у нее в кабинете, и она поняла, что дело нешуточное.
Окаянный лягушиный коклюш здорово отличался от обычного, интоксикация была такая сильная, что я начинал бредить. Удивленная Натка пригласила профессора. Тот тоже не много чего понял - палочка под микроскопом выглядела обыкновенно, а про лягушку я по-прежнему ничего не говорил.
Меня положили в отдельную палату.
Я продолжал кашлять. Настроение у меня было неважное. Примерно через неделю ко мне вошел Тим Маркин.
Вид у него был сочувствующий, но я на него смотреть не мог.
Он, не смущаясь, присел ко мне на кровать, подмигнул весело - скотина! - оглянулся на дверь и сунул бутылочку из-под детского молока с какой-то зеленой бурдой.
- Это что еще? - прохрипел я враждебно.
- Бактериофаг, от лягушиного коклюша. Три раза в день по глотку.
- Пей его сам!
- Дурень! - зашептал он. - Да ты завтра же будешь здоров. Я уже проверял.
- На лягушках?
- На себе проверял. Пей, не бойся.
Тим ушел, а бутылочка осталась.
Я решил, что терять мне нечего, и начал, тайком от Натки, прихлебывать из бутылочки.
Через два дня кашель исчез, как и не было. Натка разводила руками, профессор тоже. Они подвергли меня всестороннему исследованию, но палочки не нашли.
Натка хотела публично показать меня в клинике (еще бы - уникальный случай!), но я кое-как упросил ее не делать этого и спасся от позора. Из больницы меня выписали, однако история эта даром не прошла - я накашлял небольшую эмфизему, и Натка посоветовала съездить на месяц в санаторий.
Когда я заходил в коттедж за вещами, Тима не было дома. Я оставил ему прохладную записку и уехал.
Месяц отдыха в южном санатории привел меня в норму. Лягушиный коклюш уже казался мне не печальным событием, а комическим происшествием. Поэтому, вернувшись, я направился опять к Тиму Маркину.
В комнатах было грязно и не прибрано. Возле дивана, рядом с ботинками Тима стояла тарелка с остатками ужина. Зато носки Тима лежали на обеденном столе. Остальное все было примерно на своих местах. Тим тоже был на своем месте - сидел за микроскопом в своей келье.
Он не ответил на приветствие, а поманил меня пальцем с таким видом, как будто я не уезжал на месяц, а уходил за хлебом в булочную. Мне сразу же не понравился его вид - радостный и взволнованный - моя интуиция работала лучше, чем рассудок. У меня даже что-то екнуло под ложечкой.
Однако я подошел.
- Гляди! - сказал он.
Я осторожно заглянул в микроскоп, боясь увидеть какое-нибудь новоизобретенное чудовище. В прозрачно-голубоватом круге лежала коричневатая палочка. Она была недвижимая, безобидная на вид, я немного успокоился.
- Видишь палочку?
- Вижу, конечно, - ответил я.
- А ты когда-нибудь такую встречал? Я вновь пригляделся к бактерии. Форма ее показалась мне незнакомой.
- Похожа на палочку пневмонии, - заметил я.
- Это не она.
- Я не говорю, что она. Я говорю - похожа.
- Ничего ты не смыслишь в бактериях, - заявил Тим. - Это совершенно новый вид. Я его вывел сам. Культивировал палочку лягушиного коклюша.
Меня будто кто отпихнул от микроскопа - так быстро я от него отскочил. Нет, вы только подумайте!
- Не бойся! - ухмыльнулся Тим. - Она безвредная. За время культивации потеряла свои ядовитые свойства. Зато приобрела новые. Она теперь питается воздухом.
- Как воздухом?
- Очень просто. Поглощает из воздуха кислород, влагу, еще что-то, я не уточнил, и растет. Даже размножается. Как полагается порядочной бактерии, делится пополам. Да, я вот тебе сейчас покажу - ахнешь!
Не вставая с места, Тим протянул руку, стащил о полки большую стеклянную банку, с притертой крышкой. Он чуть не уронил ее на пол, но вовремя подхватил и поставил передо мной на стол.
Половину банки занимала странная коричневатая масса, очень похожая на плесень. Вид ее показался мне отвратительным.
- Гляди!
Тим поднял крышку.
Пахла эта мерзость еще отвратительней.
- Фу! - невольно откачнулся я.
- Чего - фу?
- Воняет.
- Воняет? - Тим посмотрел на меня презрительно, - Ты медик или кто? Обыкновенный запах, метан, углеводороды - нормальные продукты обмена живой клетки… Воняет! Институтка ты, а не микробиолог.
Конечно, можно было ответить Тиму, чтобы он оставил институток в покое, так как наверняка знал о них меньше, нежели о микробах. Но мне не хотелось лить масло в огонь.
Тим сварливо ожидал возражений.
Я молчал.
- Ладно, - сказал он. - Хоть ты и дерево…
Мне опять удалось промолчать.
- Тогда смотри! - Тим показал на банку. - Внимательно смотри.
Я пригляделся и заметил, что плесень в банке, после того, как Тим открыл крышку, начала вспучиваться, поверхность ее - вначале гладкая - медленно вздувалась бугром, как поднимающееся тесто.
- Растет! - возгласил Тим.
Догадаться было нетрудно.
- Это она?
- Она самая, моя палочка! - похвастался Тим. Он смотрел на противную плесень влюбленным отцовским взглядом. - Видал, как растет… У меня на днях разводки сгорели - в термостате регулятор испортился - все палочки погибли. Я уже думал - ну все - пропала моя культивация. И вдруг нашел одну, живую. Сунул ее в эту банку. Это все от одной бактерии.
- За какое время?
- За какое? - Маркин задумался. - Не помню точно. Суток за двое, кажется.
Двухлитровую банку коричневая плесень заполняла до половины. И это от одной только палочки, длиною каких-то там пять микрон. Закон геометрической прогрессии работал неумолимо… одна палочка… две… четыре… восемь…