И вот она уже бежала к морю. На ней был красно-белый купальник. Она смело вошла в воду. От этого зрелища мне стало холодно. А Марге шла все дальше. Когда волны смочили купальник, она опустилась на корточки, посидела немного по шею в воде, несколько раз плеснула себе в лицо, быстро встала и не спеша вернулась назад. Однако на берегу она не выдержала и стала прыгать, стуча зубами, губы были синие, но улыбались.
- Неужели в море всегда такая холодная вода? - спросила она, подбежав ко мне.
- Ты с ума сошла, - сказал я.
- А вот и нет, - ответила Марге, стуча зубами. - Я, уходя из дому, так торопилась, что не успела толком переодеться и осталась в купальнике. А вообще, если хочешь знать, я за всю свою жизнь только четыре раза была на море. Я ведь плавать не умею.
- Совсем спятила девка! - возмутился я.
Марге захохотала, взяла одежду и отбежала в сторону.
- А знаешь, а знаешь, а знаешь, когда вода по колено, даже учигр не может утонуть, - сквозь смех болтала она где-то сзади.
Я почесал в затылке. Потом вспомнил ее слова о том, что она и переодеться толком не успела. И еще одну вещь вспомнил. Мне бы догадаться об этом еще перед зеркалом в гардеробе "Чистоплотного Слона". Подавив некое смешанное чувство смущения и угрызений совести, я щелкнул пальцами.
Вскоре Марге вернулась. Теперь она не смеялась. Краем глаза я покосился на ее влажные лодыжки, к которым пристали мелкие песчинки. Мокрый купальник шлепнулся на траву возле плаща.
- Спасибо, - сказала Марге. - Вы очень любезны.
- Чего-чего?.. Ты о чем? - притворился я непонимающим.
- Ты на меня смотрел, - тихо и серьезно сказала Марге.
- Не знаю, а что?
- Ты на меня смотрел, потому что иначе это все не было бы мне в самый раз.
И она быстрым движением дотронулась до своих бедер и груди.
В чертовски затруднительное положение она меня поставила. С одной стороны, как хорошо воспитанный человек, я знал, что интимные предметы туалета, особенно белье, можно дарить только очень близким людям; с другой стороны, не могла же она оставаться в мокром купальнике.
- Там, - махнул я рукой в направлении кучки одежды Марге, - твои туфли. Каблук на месте, вот так вот. И чулки целые. И вообще, кончим этот разговор.
- Ладно, кончим. Спасибо, Кааро.
Она села рядом.
Я смотрел на море и пытался беззаботно насвистывать. Но тут же вынужден был это прекратить, моя растерянность все больше усиливалась - мне хотелось свистеть пресловутую арию "Смейся, паяц".
- Это самое… ну… видишь, вот уже и утро наступило, - заговорил я после довольно длинной паузы.
- Кааро, - сказала Марге.
И я понял, что выхода нет. Ну просто-таки никакого, деваться мне совершенно некуда. Предстоял серьезный разговор. Да еще какой серьезный. Это было видно по лицу Марге и слышно по голосу.
16
- Ты мне много раз говорил и даже подчеркивал, - сказала Марге, отбрасывая назад волосы теперь уже таким знакомым мне движением головы, - что вообще совершенно невозможно, чтобы волшебники и учигры и все прочие - я не знаю, кто, но, наверное, есть и какие-то еще, а? - чтобы они могли предпринять нечто совместно. Если это так, то это ужасно грустно, несправедливо и неправильно. Ибо мы… (да, она произнесла "мы", произнесла как нечто само собой разумеющееся)… своего рода обособленность, тайность - кажется, есть такое слово? - непостижимость для всех остальных людей и даже друг для друга; ведь это же несправедливо? По-моему, это какое-то эгоистическое наслаждение, одинокое наслаждение, ну, например, как от утреннего кофе и газеты. Откуда я, девчонка, это знаю? А вот знаю. Мой отец наслаждается именно так, и в этом ведь нет ничего дурного, разве только что видимся мы мало, и если вдруг утром, забывшись, я хочу ему что-то рассказать, он смотрит на меня как-то странно, как-то недовольно и обиженно - чего, мол, ты мне мешаешь? Почему, Кааро, почему люди не должны знать больше? Люди ведь теперь уже не те, которые сжигали кого-то на костре только потому, что этот кто-то не такой, как они. Я верю, что люди в основе своей хорошие. Но, Кааро, почему я не должна верить, что мы… ох, что я говорю… что ты, например, смог бы их каким-то непосредственным действием сделать лучше или еще как-нибудь воздействовать на них, изменить их к лучшему? А знаешь, а знаешь, а знаешь, по-моему, можно ведь сделать так, чтобы в один прекрасный день, одновременно, прямо в одну и ту же секунду, все люди перестали замышлять друг против друга зло! А знаешь, а знаешь - я верю в это, верю! Подумай - ведь, может быть, тогда вовсе не было бы войн! Ты извини, теперь я, кажется, переборщила. Но хочется верить в это, если иного нет. Что явится добрый волшебник и сделает так, что больше ни один человек не умрет не своей смертью. Кааро, я ведь знаю, что по правилам игры мы вскоре должны расстаться и, может быть, никогда, больше не увидимся… Но почему, почему это должно быть так?
- Должно, Марге, должно, - бросил я со вздохом.
- Да, но почему, почему, почему? Пусть так… Но ты все равно слишком слабый. Да, ты слабый и грустный человек, я не знаю, почему, но ты грустный человек…
- Хм.
- Подожди, пожалуйста. То, что ты очень слабохарактерный, я окончательно поняла там, на площади Трех Толстяков. Ты знаешь, как ты прекратил эту жуткую историю? А вот так - представим себе, что всего этого не было, быстренько забудем все плохое, и зло исчезнет. Разве так надо было закончить эту сказку?
- Ну а как? - нехотя спросил я.
- Этой Десподите надо было голову отрубить! - воскликнула Марге.
- Это же была не моя сказка, - пробормотал я, - и конец, по правде сказать, наступил несколько неожиданно, ей, сказке, помешал один камешек… И вообще, до сих пор в Городе такого не бывало.
Марге не ответила. Она размышляла.
И в самом деле, почему, думал я в это время, почему молодежь всегда рвется в бой? Почему молодые не хотят смириться с тем, что некоторые вещи - ветер, например, солнце, воздух, "здравствуй", а также игру - надо принимать такими, какие они есть?.. Грустно мне было. И тут я вспомнил, что много лет назад я ведь тоже иногда, - правда, не высказываясь, - рассуждал примерно так же, как сейчас Марге.
- Кааро, - сказала она, - я приехала сюда вовсе не из-за Прийта.
- Вот как?
- Кааро, я ведь знаю, что тебе плохо, что тебе мешают, ты же сам в этом признался! Ты меня прости - ты ведь страдаешь…
- Нисколько я не страдаю, - возразил я с вымученной улыбкой.
- Ведь тот, в машине, был Фантомас, а возле него - конечно, та самая, которой ты просто позволил уйти. И еще: в Городе ты смотрел на одну афишу… Я знала, ты не хотел, чтобы я заметила, и я не заметила. А в том ателье или, как его… туда ведь тоже приходил Фантомас. Ах, Кааро, я ведь, например, знаю и то, что это мерзкое кинопугало не действует самостоятельно, что это просто робот. У меня хорошая память, Кааро. Моторная лодка, помнишь? Вертолет… Вы ведь и по дороге его тоже видели - это твой Корелли рассказывал девушкам в лагере Кабли. Видишь, сколько я знаю. Кааро, кто-то желает тебе зла… Хочешь, я скажу, кто? Я поняла наконец. Тот самый человек, который на автобусной станции в Таллине уговаривал меня остаться. Я просто уверена, что это он! Кааро, я хочу тебе помочь.
- Марге, это невозможно, - ответил я тихо. - Это абсолютно невозможно.
- И все-таки в одном случае позволительно, - сказала Марге так тихо, что я почти не слышал.
Я смотрел на море. А что мне оставалось делать? Бедная Марге, думал я, если бы она только знала, какой я плохой волшебник! Если бы она только знала…
На горизонте появился корабль. У него были алые паруса. "Алые паруса, алые паруса, разгоните печаль этой девушки, принесите ей счастье!" - думал я, плохой волшебник.
Марге взглянула на судно и сказала:
- Я не Ассоль.
Алые паруса мгновенно скрылись за горизонт"
- Я не Ассоль, - повторила Марге. - Еще позавчера я, может быть, хотела бы быть такой, как она, а теперь - нет. Я вздохнул и тихо начал:
- Все, что ты сказала, в общем-то правильно. Так почти могло бы быть! Но, Марге, сейчас у нас с тобой на двоих примерно полторы нормы полагающегося человеку чувства юмора, и я надеюсь, что мы не обидимся друг на друга, если я нарисую одну картину - конгресс волшебников и учигров. Грандиозный конгресс! Журналисты и газетчики со всего мира печатают о нем корреспонденции. Каналы телевидения перегружены. Милая Марге, к сожалению, все обстоит не так просто. Практически волшебников не существует, постарайся с этим примириться. Я выскажу одну мысль, - может быть, она нам с тобой поможет. Правда, ее когда-то уже высказал мой друг Энн: считать, что художественная литература кого-то конкретно направляет и воспитывает, - упрощенное и даже вредное представление, совершенно ложное понимание ее функций. Ибо в этом случае такие гиганты, как Лев Толстой, Виктор Гюго, Достоевский, Гоголь, Бальзак, давным-давно смели бы все зло мира в кучу и выбросили на помойку. И первой мировой войны не было бы. Правда, иногда то или иное произведение и в самом деле добивается чего-то конкретного - ну, допустим, если где-нибудь тротуары не посыпаны песком и об этом напишут в газете, дворник получит нагоняй. С волшебством, Марге, положение еще более неопределенное. Четыре тома "Войны и мира" весят по крайней мере килограмм, есть что в руки взять, а игру, как бы это сказать, практически не ощутишь. Мы можем воздействовать на людей только косвенно, окольными путями. Какой-то маленький факт или намек, которые толкают человека хотя бы на пятиминутное размышление о добре и честности, - это уже немало. Давай-ка лучше поговорим о чем-нибудь еще. Скажи мне, кем ты хочешь стать?
От этого вопроса Марге вздрогнула.