Это сравнение было придумано позже, и придумано не мной, а сейчас я услышал его от бренчавшего на гитаре Тольки.
- Нравится? - спросил он.
- Что нравится? - не понял я.
- "Что, что"… Песня, конечно.
- Какая? - Я всё ещё не понимал его.
- Не слышал, значит, - вздохнул он. - Я так и думал. Придётся повторить, я не гордый.
И он запел протяжным песенным говорком, как безголосые шансонье, не расстающиеся с микрофоном. Тогда я ещё не знал, какая завидная судьба ожидает это творение нечаянной знаменитости.
- Всадники ниоткуда - что это? Сон ли? Миф?.. Вдруг в ожидании чуда… замер безмолвно мир. И над ритмичным гулом, пульсом моей Земли, всадники ниоткуда строем своим прошли… Право, сюжет не новый… Стержень трагедии прост: Гамлет решает снова… вечный, как мир, вопрос. Кто они? Люди? Боги? Медленно тает снег… Снова Земля в тревоге и передышки нет…
Он сделал паузу и продолжал чуть-чуть мажорнее:
- Кто ими будет познан? Сможем ли их понять? Поздно, приятель, поздно, не на кого пенять… Только поверить трудно: видишь - опять вдали… Всадники ниоткуда строем своим прошли…
Он вздохнул и посмотрел на меня в ожидании приговора.
- Ничего, - сказал я. - Поётся. Только…
- Что - только? - насторожился он.
- Откуда у хлопца испанская грусть? Пессимизм откуда? "Поздно, приятель, поздно, - передразнил я его, - не на кого пенять"… А что, собственно, поздно? И почему поздно? И на что пенять? Тебе льда жалко? Или двойников? Сними-ка лучше горчичники, уже не жгут.
Толька содрал с моей измученной спины уже высохшие горчичники и сказал:
- Между прочим, их и в Арктике видели.
- Горчичники?
- Не остри. Не смешно.
- Вероятно, страшно. Всадники ниоткуда…
- Может, и страшно. В Гренландии тоже лёд срезают. Есть телеграммы.
- Ну и что? Теплее будет.
- А если весь лёд Земли? И в Арктике, и в Антарктике, и в горах, и в океанах?
- Тебе лучше знать - ты же климатолог. В Белом море будем сардинку ловить, а в Гренландии апельсины посадим.
- В теории, - вздохнул Толька. - Кто может предсказать, что произойдёт в действительности? Никто. Да и не во льдах суть. Ты выступление нашего Томпсона почитай. ТАСС его полностью передал. - Он указал на пачку газет.
- А что, паникует?
- Ещё как!
- Он и в Мирном паниковал. Помнишь?
- Трудный дядька. Много крови испортит. И не только нам. Кстати, он и словечко наше использовал. С подачи Лисовского: хорзмен фром ноуэр.
- "Всадники ниоткуда". А ведь это ты придумал, - вспомнил я.
- А кто размножил?
Спецкор "Известий" Лисовский, возвращавшийся вместе с нами из Мирного, был автором статьи о розовых "облаках", обошедшей всю мировую печать. Он так и назвал её - "Всадники ниоткуда". А название действительно придумал Толька. Это он закричал тогда, увидев их из окна самолёта: "Всадники! Ей-богу, всадники". - "Откуда?" - спросил кто-то. "А я знаю? Ниоткуда". И тут же Лисовский повторил вслух: "Всадники ниоткуда. Неплохо для заголовка".
Вспомнив об этом, мы с Толькой переглянулись. Так оно и было.
10. САМОЛЁТ-ПРИЗРАК
А что, собственно, было?
Наш реактивный лайнер летел с ледяного аэродрома Мирного к берегам Южной Африки. Под нами клубилась облачная белесая муть, похожая на снежное поле близ узловой железнодорожной станции: снег, заштрихованный паровозной копотью. Иногда облака расходились, муть прорывалась окнами, и в окнах глубоко-глубоко внизу открывалась стальная доска океана.
В кабине собрались все привыкшие друг к другу за зиму - геологи, лётчики, гляциологи, астрономы, аэрологи. Из гостей присутствовали только несколько газетных корреспондентов, но о том, что они гости, скоро забыли, да и сами гости постепенно растворились в однородней среде вчерашних зимовщиков. Говорили, конечно, о розовых "облаках", но не серьёзно, по-домашнему, с подкусом и шуточками, - словом, шёл привычный весёлый каюткомпанейский трёп.
Розовые "бумеранги" появились неожиданно на облачной белесой дорожке, подскакивая и зарываясь в ней, как всадники в ковыльной степи. Тогда и родилось сравнение со всадниками, хотя сравнивать их, конечно, можно было с чем угодно: форму свою, как я уже видел, они меняли мгновенно, часто и по неведомым нам причинам. Так произошло и на этот раз. Шесть или семь из них - уже не помню точно - поднялись нам навстречу, растеклись розовыми блинами, потемнели и обвили самолёт непроницаемым багровым коконом. К чести нашего пилота, он не дрогнул, а продолжал вести самолёт, как будто бы ничего не случилось: в коконе так в коконе!
В кабине наступила зловещая тишина. Все ждали чего-то, опасливо переглядываясь и не решаясь заговорить. Красный туман уже просачивался сквозь стены. Как это происходило, никто не понимал. Казалось, для него не было материальных препятствий или он сам был нематериальным, иллюзорным, существовавшим только в нашем воображении. Но вскоре он заполнил кабину, и только странные багровые затемнения выдавали сидевших впереди и позади меня пассажиров. "Вы что-нибудь понимаете?" - спросил меня голос Лисовского, сидевшего через проход от меня. "А вам не кажется, что кто-то заглядывает вам в мозг, просматривает вас насквозь?" - ответил я вопросом на вопрос. Он помолчал, должно быть соображая, не сошёл ли я с ума от страха, потом проговорил, запинаясь: "Н-нет, не кажется, а что?" - "Просто туман, ничего не кажется", - сказал кто-то рядом. И мне не казалось. То, что происходило в самолёте, ничуть не напоминало по ощущениям случившееся в снегоходе и в палатке. В первом случае кто-то или что-то просматривало, неощутимо прощупывало меня, словно подсчитывая и определяя порядок расположения частиц, образующих мою биосущность, и таким образом создавая мою будущую модель, во втором - процесс остановился на полпути, словно создатель модели понял, что по моему образцу модель была уже создана раньше. А сейчас меня окружал просто разлитый в кабине туман, как подкрашенный кармином воздух, непрозрачный, как мутная вода в банке, не холодный и не тёплый, не режущий глаза и не щекочущий ноздри - неощутимый. Он обтекал меня, казалось совсем не касаясь кожи, и понемногу таял или выветривался. Скоро стали видны руки, одежда, обивка кресел и сидевшие рядом. Я услышал позади чей-то вопрос: "Сколько прошло? Вы не засекли время?" - "Нет, не засёк, не знаю". Я тоже не знал, может быть, три, может быть, десять минут.
И тут мы увидели нечто ещё более странное. Попробуйте прищуриться, сильно сжимая веки, и вам покажется, что предмет, на который вы смотрите, начинает двоиться: от него как бы отделяется копия и уплывает куда-то в сторону. То же произошло и со всей обстановкой самолёта, со всем тем, что было в поле нашего зрения. Я не смутно, а вполне отчётливо видел - а потом узнал, что и каждый видел, - как от нашей кабины со всем её содержимым начал отделяться её дубликат с полом, окнами, креслами и пассажирами, отделился, поднялся на полметра и поплыл в сторону. Я увидел себя самого, Тольку с гитарой, Лисовского, увидел, как Лисовский попытался схватить своё уплывающее повторение - и схватил только воздух; увидел уже не внутренность нашей кабины, а её наружную стенку и то, как эта стенка прошла сквозь действительную стенку, как последовало за ней крыло, скользнувшее сквозь нас, как гигантская тень самолёта, и как все это исчезло, словно испарилось в воздухе. И всё-таки не исчезло, не испарилось. Мы бросились к окнам и увидели такой же самолёт, летевший рядом, абсолютно точную, словно серийную копию, и при этом совсем не иллюзорную, потому что оказавшийся расторопнее всех Лисовский всё-таки успел сделать снимок, а на снимке этом, впоследствии повсюду опубликованном, был чётко зафиксирован дубликат нашего воздушного лайнера, снятый с десятиметрового расстояния в воздухе.
К сожалению, то, что произошло позже, никто снять не успел. У Лисовского кончилась плёнка, а я вспомнил о камере слишком поздно, да к тому же она была в футляре и подготовить её к съёмке я бы всё равно не успел, настолько быстро, почти молниеносно, завершилось это воздушное чудо. Именно чудо: создателей его мы даже не видели. Просто в воздухе вокруг самолёта-двойника возник знакомый малиновый кокон, вытянулся, побагровел, из багрового превратился в лиловый и растаял. Ничего не осталось - ни самолёта, ни кокона. Только клубилась внизу по-прежнему облачная белая муть.
Помню, из пилотской кабины вышел наш шеф-пилот и робко спросил: "Может быть, кто из товарищей объяснит нам, что случилось?" Никто не отозвался, шеф подождал, потом сказал с обидной для нас усмешкой: "Что же получается, товарищи учёные? Необъяснимый феномен? Чудо? Чудес-то ведь не бывает". - "Значит, бывает", - ответил кто-то. Все засмеялись. Тогда спросил Лисовский: "Может быть, товарищ Зернов объяснит?" - "Я не Бог и не дельфийский оракул, - буркнул в ответ Зернов. - "Облака" создали самолёт-двойник - все видели. А как и зачем, я знаю не больше вас". - "Значит, так и написать?" - съязвил Лисовский. "Так и напишите", - отрезал Зернов и замолчал.
Заговорил он со мной об этом после посадки в Карачи, когда нам обоим удалось пробиться сквозь толпу встречавших самолёт журналистов: оказывается, наш радист ещё в пути послал радиограмму о происшедшем. Пока газетчики с фото- и кинокамерами атаковали команду самолёта, мы с Зерновым незаметно проскользнули в ресторанный буфет и с наслаждением заказали прохладительное. Помню, я о чём-то спросил его, он не ответил. Потом, словно отвечая не мне, а каким-то тревожившим его думам, сказал:
- Другой метод моделирования. Совершенно другой.
- Вы о "всадниках"? - спросил я.
- Привилось словечко, - усмехнулся он. - Повсюду привьётся. И у нас, и на Западе - вот увидите. А смоделировано было все по-другому, - прибавил он.
Я не понял: