Давление света в какой-то степени все-таки уменьшало интенсивность коррозии. К тому же и концентрация пыли нарастала сравнительно медленно. Машина недурно придумала - тормозить. Пожалуй, я бы успел погасить скорость прежде, чем черная пыль съела бы корабль… Даже наверняка успел бы. Но я не мог согласиться с машиной. Признаюсь, мне почему-то стало жалко ее. В конце концов она не виновата, что у нее такой противный голос. Ведь это мы ее сделали, люди. И это мы научили машину строить логические схемы и не научили думать о людях. Я отстучал на клавишах: "Глубокоуважаемый шкаф! Ты заботишься только о своей лакированной шкуре. А меня послали, чтобы осилить эту проклятую черную пыль. И если твоя башка не придумала ничего умнее, чем спасовать, то черт с тобой! А за данные о пыли - спасибо". И знаете, машина долго моргала своими красными глазами, а потом бесстрастно сказала: - Не понимаю. Надо тормозить.
Но я уже не обращал на нее внимания. Машина дала мне подробные сведения о черной пыли, и я думал.
Там, на Земле, мы еще плохо знали черную пыль.
Исследовательский Совет, обсуждая вопрос о полете, допускал возможность непредвиденных осложнений.
В сущности, я летел, чтобы выяснить, какие могут быть осложнения, и найти способы борьбы с ними.
Но произошло нечто иное. "Поиск" столкнулся с такой разновидностью черной пыли, о которой раньше не знали. Теперь уже не могло быть и речи о том, чтобы скорректировать имеющуюся на корабле защитную аппаратуру. Нужно было отыскать совершенно новое средство защиты.
С самого начала полета я много думал о черной пыли. Подобно шахматисту, я старался рассчитывать на несколько ходов вперед. Но "ход", сделанный черной пылью, оказался неожиданным. Все заранее подготовленные варианты пришлось сразу оставить.
…Где-то за рамкой экрана Шевцов налил себе вина, поднял стакан.
- За нашу Землю, друзья. За ее людей. За тех, кто дал силу нашим кораблям. Черная пыль… Один я ничего не мог бы сделать. Но в этот час я не чувствовал одиночества. Знания всех людей были моими знаниями. Воля всех людей - моей волей. За нашу Землю, друзья!
Шевцов думал.
Черная пыль уже вгрызлась в обшивку бортов, а Шевцов сидел в кресле и думал. Это была его стихия. Он умел безошибочно пробивать хаос фактов стальным тараном логики. Он умел думать в том стремительном темпе, когда мысль несется, как гоночный автомобиль: все окружающее сливается в серые стертые полосы, и видно только то, что впереди, а дорога круто сворачивает то в одну, то в другую сторону, и скорость становится больше и больше…
Разумеется, минуты и даже часы ничего не решали. Черной пыли требовались многие недели, чтобы источить титановую броню корабля. Но Шевцов почти физически ощущал пылевую коррозию - и не мог не спешить.
Он держал в руках листок с аккуратно отпечатанной колонкой цифр. Электронная машина добросовестно собрала сведения о свойствах черной пыли, и сейчас Шевцов должен был выбрать какое-то одно свойство, за которое, как он выразился, удалось бы "зацепиться".
Этих свойств было не так уж много. И каждый раз, вычеркивая строчку, Шевцов думал: "Стало хуже. Я отступил еще на шаг".
И вдруг, дойдя до последней строчки, Шевцов почувствовал, что здесь - именно здесь! - ему удастся "зацепиться", найти то, что остановит пылевую коррозию. Частицы черной пыли имели электрический заряд. "Здесь можно зацепиться, - подумал Шевцов. - Одноименные заряды отталкиваются.
Так меня учили в детстве. Допустим, корпус корабля будет заряжен положительным электричеством. Тогда сила электростатического взаимодействия отбросит все частицы черной пыли имеющие положительный заряд. Хорошо. Очень хорошо. Но другие частицы - с отрицательным зарядом - будут, наоборот, притягиваться к кораблю… Что же делать?" "Зацепиться" не удалось. Шевцов скомкал листок с цифрами и бросил его на пол…
- Вот тогда мне стало по-настоящему страшно, - продолжал Шевцов. - Первая схватка была проиграна, и, хотя не она решала исход борьбы, мне стало страшно… Не помню, говорил ли я вам, что все это время я сидел в кают-компании. В рубке было как-то неуютно, я предпочитал думать внизу, в кают-компании. Так вот, скомкав и отбросив листок с цифрами, я встал и машинально прошелся по каюте. И остановился около портрета. Наверное, тоже машинально. Так уж получалось, что каждый раз, когда приходила беда, меня тянуло к этому портрету.
Может быть, потому, что перед отлетом она часто повторяла смешное заклинание. Не знаю, где она его отыскала… Старые, очень старые стихи:
Позови меня, позови меня,
Если вспрыгнет на плечи беда,
Не какая-нибудь, а вот именно
Вековая беда-борода,
Позови меня, позови меня,
Просто горе на радость выменяй,
Растопи свой страх у огня!
Позови меня, позови меня.
Позови меня, позови меня,
А не смеешь шепнуть письму,
Назови меня хоть по имени -
Я дыханьем тебя обойму!
Позови меня, позови меня,
Позови меня…
…Экран полыхнул серебристым пламенем и погас.
Медленно зажегся свет в телевизионном зале. Тессем сказал, что разговор с Шевцовым можно будет продолжить через два часа - после того, как окончатся астронавигационные передачи.
Лифт, поскрипывая, мчался вверх. Тессем что-то рассказывал о башне Звездной Связи, но Ланской почти не слушал. Он думал о Шевцове. Он все еще видел его перед собой - резкое, "летящее" лицо, то решительное и злое, то вдруг застенчивое и смущенное. Он слышал голос Шевцова - спокойный, раздумчивый, а временами вибрирующий от еле сдерживаемого напряжения…
- Послушайте, Олег Федорович, - Тессем осторожно потряс Ланского за плечо. - Надо выйти.
Они прошли в небольшую комнату. Тессем включил верхний свет, открыл ставни круглого окна.
Ланской обратил внимание, что толщина стен совсем невелика, и сказал об этом Тессему. Инженер церемонно поклонился.
- Изумительная наблюдательность. Это тем более похвально, что я шесть минут рассказывал вам об устройстве башни. Вы кивали головой, даже задавали дельные вопросы… Я приду за вами через полтора часа. За это время вы сможете сделать еще ряд оригинальных открытий.
У двери он остановился.
- Между прочим, высота здесь девятьсот пятьдесят метров. Задумавшись, пожалуйста, не выпадите из окна.
Ланской остался один.
Он сидел у окна, смотрел на звезды - временами их скрывали похожие на дым облака - и думал. Бывают в жизни крутые повороты: словно сворачиваешь с шумной улицы в тихий переулок, где все незнакомо, все странно, все волнует. Утром он был у себя в мастерской - там устанавливали привезенную накануне мраморную глыбу. Тогда ему казалось, что жизнь определена и рассчитана на много месяцев вперед. Но принесли радиограмму от старика, и все изменилось. То, к чему он привык, - немного сумбурное и почти всегда шумное - осталось где-то в стороне. И теперь он один в тихой комнате на Станции Звездной Связи. За окном - небо и звезды.
Через несколько часов он вновь услышит голос Шевцова - человека, которого утром он совсем не знал, как, впрочем, не знает и сейчас. Не знает, хотя успел заметить (профессиональная привычка!) характерное во внешнем облике, в манере держаться, говорить.
Но внешность человека - как фасад здания. Можно пересчитать все кирпичи и понятия не иметь о душе, о тех страстях, радостях и горестях, которые живут за непроницаемой стеной.
Людей много, и скульпторы изображают не столь ко людей, сколько людские качества и страсти: Красоту, Любовь, Преданность, Ум, Силу, Самоотверженность, Смелость… Дело, в сущности, не в том, какой у Шевцова нос и какие глаза. Ланской должен увидеть за Шевцовым нечто общечеловеческое или не увидеть ничего.
Ланского тянуло вниз, к экрану. Ему хотелось встретить взгляд умных глаз Шевцова, услышать его спокойный, чуть грустный голос…
Тессем появился через полтора часа, как и обещал.
- Надо ждать, - сказал он. - Шевцов разгоняет свой корабль с шестикратным ускорением, и разговаривать при такой перегрузке невозможно. Наверное, часа через три мы снова свяжемся с "Океаном". А пока спите. - И Тессем ушел.
Ланской не спал.
В эту ночь он исписал несколько страничек своего дневника. Дневник был странный и велся от случая к случаю. И записи были странные: мысли, выписки из книг, заметки и наблюдения для работы, стихи, наброски…
Вот что записал Ланской в эту ночь на Станции Звездной Связи:
"В комнате хорошо. Вделанный в стену книжный шкаф… Ковер, самый настоящий текинский ковер; разумеется, далеко не такой красивый, как ковры из синтетической шерсти, но все-таки имеющий что-то приятное в своей первобытной экзотике… Стол и ваза из голубой майолики… Гладиолусы… Все это Тессем.
Он успел узнать, что мне нравятся гладиолусы. Он успел подобрать книги - среди них много интересных. Правда, о ковре я ничего не говорил. Видимо, Тессем решил, что для скульптора будет приятна эта экзотическая древность. Я думаю, если бы Тессем мог, он доставил бы сюда и небольшую египетскую пирамиду…
Здесь нечто иное, чем простая внимательность.
Тессем - я это вижу - человек, который не любит, не может терять ни минуты. Но он сидит со мной перед экраном и слушает историю, в общих чертах ему уже известную. А Шевцов терпеливо рассказывает, хотя, наверное, и у него есть другие, более важные дела. Более важные?… Что ж, видимо, Тессем и Шевцов понимают: существует нечто не менее важное, чем астронавигационные передачи. Смогли бы это понять люди двадцатого века, или такое отношение к искусству - особая черта нашей эпохи?
…В черном круге окна холодно светят звезды.