- Чудесненько, - сказал доктор. - Я так и думал.
Он вскочил, и карты, похожий на марки, рассыпались по полу.
- Что, доктор?
- Жизнь чудесна, молодой человек. Люди чудесны. Разве вы этого не чувствуете? Ох, как у меня болит зуб! Вы не можете себе представить… У вас когда-нибудь болели зубы? Вы еще вернетесь на свою поляну. Она вам снилась?
- Да.
- Вернетесь, но со мной. Вам придется пригласить меня в гости. Всю жизнь собирался побывать на Земле, но недосуг как-то. Если мы с вами продержимся еще два дня, считайте, что мы победили.
И он не лгал. Он не успокаивал меня. Он был уверен в том, что я выживу.
- Сестра, приготовьте стимуляторы. Теперь не страшно. - Доктор взглянул на часы. - Когда начинаем?
- Через пять минут. Даже раньше.
Сквозь толстые стекла окон донесся многоголосый рев сирен.
- Через пять минут. Вы уже знаете? - сказал незнакомый врач, заглядывая в палату.
- Закройте шторы, - сказал доктор сестре.
Сестра подошла к окну, и я в последний раз увидел серебряную подкладку облаков. Я хотел попросить, чтобы они не закрывали шторы, объяснить им, что облака нужны мне, но неумолимая тошнота подкатила к горлу, и я, не успев уцепиться за воркование докторского голоса, понесся по волнам, задыхаясь в пене прибоя. - …Так, - сказал кто-то по-русски. - Ну и состояньице!
Я не знал, к какому из отрывочных видений относится этот голос. Он не давал уйти обратно в забытье и продолжал гудеть, глубокий и зычный. С голосом была связана растущая во мне боль.
- Добавь еще два кубика, - приказывал голос. - Трогать его пока не будем. Глеб, перегони-ка сюда третий комплект. Сейчас он очнется.
Я решил послушаться и очнулся. Надо мной висела черная широкая борода, длинные пушистые усы и брови, такие же пышные, как и усы. Из массы волос выглядывали маленькие голубые глаза.
- Вот и очнулся, - сказал бородатый человек. - Больше уснуть мы тебе не дадим. А то привыкнешь…
- Вы…
- Доктор Бродский с "Колибри".
Бродский отвернулся от меня и выпрямился. Он казался высоким, выше всех в комнате.
- Коллега, - перешел он на космический. - Разрешите мне еще разок заглянуть в историю болезни.
Мой доктор достал катушки с лентами записей.
- Так, - бормотал Бродский. - День одиннадцатый… день четырнадцатый… А где продолжение?
- Это все.
- Нет, вы меня не поняли. Я хотел спросить, где вторая половина месяца? Ведь не четырнадцать же дней он болеет.
- Четырнадцать, - сказал доктор, и в голосе его прозвучали звенящие нотки смеха.
- Сорок три дня назад мы стартовали с базы, - между тем гудел Бродский. - Мы сэкономили в пути трое суток, потому что больше сэкономить не могли…
- Я вам все сейчас объясню, - сказал доктор. - Но, кажется, приехал ваш помощник…
Через шесть часов я лежал на самой обычной кровати, без лат, без шин, без растяжек. Новая кожа чуть зудела, и я был еще так слаб, что с трудом поднимал руку. Но мне хотелось курить; и я даже поспорил, хоть и довольно вяло, с Бродским, который запретил мне курить до следующего дня.
- Давайте-ка все-таки распутаемся с этой историей, - сказал Бродский, склонившись над моей историей болезни. - Сколько же мы летели и сколько же наш больной пролежал у вас?
Бродский достал из кармана большую трубку и принялся ее раскуривать.
- Тогда вы сами не курите, - сказал я. - А то отниму трубку. Ради одной затяжки я готов сейчас на преступление.
- Больной, - строго сказал Бродский. - Что дозволено Юпитеру, то не дозволено кому?
- Волу, больным, космонавтам в скафандрах, - ответил я. - У меня высшее образование.
Мой доктор слушал наш разговор, умиленно склонив голову к плечу. У него был взгляд дедушки, внук которого проглотил вилку, но в последний момент умудрился с помощью приезжего медика вернуть ее в столовую.
- Даже не знаю, с чего начать, - наконец сказал доктор. - Все дело в том, что наша планета весьма нелепое галактическое образование. Большую часть года она целиком закрыта серебристыми облаками, которые полностью отрезают нас от внешнего мира.
- Но ведь мы же прилетели сюда…
- Корабль может пробить слой облаков, но этим обычно никто не хочет заниматься. И вот почему: облака каким-то образом нарушают причинно-следственную связь на поверхности планеты. Вы помните, как несколько дней назад в городе рассвело несколько позже, чем обычно?
- Да помню, - сказал я. - Я решил сначала, что слишком рано проснулся.
- Нет, это запоздал рассвет. Один влюбленный молодой человек не хотел расставаться со своей возлюбленной. И что же он сделал? Он забрался на башню, на которой стоят главные городские часы и привязал гирю к большой стрелке часов. Часы замедлили ход. В любом другом месте Галактики от такого поступка ровным счетом ничего бы не случилось. Ну, может быть, кто-нибудь и опоздал бы на работу. И все. А на нашей планете в период "серебряных облаков" замедлился ход времени. Рассвет наступил позже, чем обычно.
Доктор вдоволь насладился нашим изумлением и продолжал:
- Беда еще и в том, что в одном городе часы могут идти вперед, а в другом отстают. И рассвет наступает в разных местах по-разному. Чего только мы не предпринимали! Запрещали пользоваться личными часами - ведь время зависит даже от них, ввели обязательную почасовую сверку всех часов планеты… Но потом от всех мер такого рода отказались. Просто-напросто каждый житель планеты имеет часы. И раз на планете живет сто двадцать миллионов человек, то среднее время, которое показывают сто двадцать миллионов часов, правильно. Одни спешат, другие отстают, третьи идут как надо. Понятно?
- Значит, - спросил я, - если вы сейчас подведете свои часы вперед, то и время ускорит свой ход?
- Ну, на такую малую долю, что никто не заметит. А если ошибка становится крупной, достаточно чуть-чуть сдвинуть стрелки главных курантов - и все придет на свои места.
- А ваш влюбленный об этом знал? - спросил Бродский.
- К сожалению, да. Об этом знают все.
- И часто случаются казусы?
- Очень редко. Мы волей-неволей дисциплинированны. Но, с другой стороны, мы знаем, что в случае крайней необходимости можем управлять временем. Так было и с нашим больным. Совет планеты принял решение спасти гостя. Мы знали - жить ему два, от силы три дня. Вашему кораблю лететь до нас сорок дней. Помните, я попросил сестру закрыть шторы?
- Да.
- Для того чтобы вас не смущало мелькание дня и ночи.
- Так эта мера очень болезненна для планеты!
- Мы сознательно пошли на некоторые трудности. Например, студентам придется сдавать весеннюю сессию в две недели вместо месяца. Больше того, как сейчас выяснилось, "Колибри" пришел на пять часов раньше, чем мы предполагали. Значит, многие жители города сами подводили вперед ручные часы и будильники. …Через три дня мы приехали на космодром. Доктор улетал с нами на Землю. Я еще был слаб и опирался на трость. Легкий снежок сыпался с серебряных облаков и мутил их гладкую поверхность. Впервые я увидел собственное отражение. Если задрать голову, то маленький человечек с палочкой тоже закинет голову и встретится с тобой взглядом.
Проводы затянулись, и я, устав, взялся рукой за круглую палку, привинченную к стене космовокзала. Так стоять было удобнее. Бродский говорил довольно длинную речь, в которой благодарил жителей планеты.
- Пора, - сказал стоявший рядом со мной капитан "Колибри". - Через пятнадцать минут старт.
Я обнимаюсь и раскланиваюсь с друзьями…
Вдалеке слышится гул.
- Что такое? - взволновался доктор. - Что случилось?
Провожающие, видно, разобравшись, в чем дело, бросились в укрытие космовокзала. Доктор по-птичьи покрутил головой и впился взглядом в меня.
- Сейчас же уберите руку! - крикнул он. - Что вы наделали!..
Я отдернул руку и, обернувшись, посмотрел на круглый предмет, за который я держался. Оказалось, самый обыкновенный ртутный термометр.
- Что случилось, доктор? Что я натворил?
- Неужели вы не понимаете? Посмотрите на термометр. Вы же согрели его и подняли температуру на несколько градусов. Во всем городе! И снег растаял… Не теряйте же ни секунды. Скорее в корабль! Начинается наводнение!
Я вас первым обнаружил!
Джерасси не спится по утрам. В шесть, пока прохладно, он включает динамик и спрашивает Марту:
- Ты готова?
Мы все слышим его пронзительный голос, от которого не спрячешься под одеяло, не закроешься подушкой. Голос неизбежен как судьба.
- Марта, - продолжает Джерасси. - Я верю, что сегодня мы найдем что-то крайне любопытное. Ты как думаешь, Марта?
Марте тоже хочется спать. Марта тоже ненавидит Джерасси. Она говорит ему об этом. Джерасси хохочет, и динамик усиливает его хохот. Капитан подключается к внутренней сети и говорит укоризненно:
- Джерасси, до подъема еще полчаса. Кстати, я только что сменился с вахты.
- Прости, капитан, - говорит Джерасси. - Сейчас мы быстренько соберемся, уйдем на объект, и ты спокойно выспишься. Утренние часы втрое продуктивней дневных. Надо спешить. Не так ли?
Капитан не отвечает. Я сбрасываю одеяло и сажусь. Ноги касаются пола. Ковер в этом месте чуть протерся, Сколько раз я наступал на него по утрам? Приходится вставать. Джерасси прав - утренние часы лучшие.
После завтрака мы выходим из "Спартака" через грузовой люк. По пандусу, исцарапанному грузовыми тележками. За ночь на пандус намело бурого песку, принесло сухих веток. Мы без скафандров. До полудня, пока не разгуляется жара, достаточно маски и легкого баллона за спиной.