- Кстати, - сказал Гусев, - вчера я был в музее. В большом городе, километрах в ста пятидесяти от места первого приземления. Там, в исторической секции, масса изображений людей в зимней одежде. Есть и шубы, и всякие меховые вещи. …Мы с Бауэром остановились в коридоре жилого дома. У нас в плане поисков стоял жилой дом: обмер, фотографирование, сбор образцов.
- Вытирай ноги, - сказал Бауэр, который уже прошел в первую комнату. - Здесь ковер. Наследишь.
Внешняя стена комнаты была округлой, повторяла форму купола, прикрывавшего здание. На стене висела большая картина - лес. Буйный, зеленый, цветущий, ничего общего не имеющий с крючковатыми палками, покрывающими долину за городом. Во весь пол лежал голубой ковер. В доме все было так, будто хозяин ушел из него вчера. Если с площади люди успели все убрать, то здесь времени на это не хватило. На столе свалены журналы, маленькие ночные туфли стоят около дивана, дверцы шкафа приоткрыты, и на вешалках висят платья, куртки, туники, накидки - все летнее, легкое.
Бауэр сдул пыль с журнала, раскрыл его.
- Удивительно все-таки, - сказал он, - что наш корабельный Мозг до сих пор не раскусил языка. Возможно, именно в этом журнале написано: "Надвигаются холода. Собирайте вещи и бегите".
- Нет, - сказал я, перейдя в следующую комнату. - Все случилось неожиданно. Она даже не успела убрать за собой постель.
- Почему она?
- Здесь жила женщина.
Я прошел на кухню. Холодильник был пуст. Я откинул створку ставен. Там все так же бушевала метель, и белые волки, собравшись у вездехода, старательно обнюхивали колеса.
- Ты был прав, - сказал Бауэр.
- В чем?
- Она была женщиной.
Я поднял полотенце. Хозяйка дома бросила его небрежно на стол, и оно свешивалось до пола.
- Крысолов, - сказал я.
- Что? - крикнул Бауэр.
- Крысолов загудел в дудочку, и она побежала на улицу.
- Но дверь за собой заперла. Иди сюда. Посмотри, какой она была.
Бауэр держал на коленях толстый альбом. В нем были рисунки, любительские, робкие, несколько фотографий, надписи разноцветными чернилами, глазастые цветы и шестиногие зверюшки в углах страниц.
- Она училась в Смольном институте, - сказал Бауэр, раскрывая альбом на первой странице, где был приклеен акварельный портрет девушки с удивленными бровями, мягким коротким носом и пухлыми, четко очерченными губами. Глаза были темно-синими, с черными ободками. - Она была дочерью небогатых, но благородных родителей.
- Тебя не приглашали в этот дом, - сказал я. - И никто не разрешал тебе брать этот альбом.
- Я не виноват, что хозяева не захотели меня дождаться.
Я взял альбом с собой. Ведь он никому уже не понадобится.
- Ты даже никогда не узнаешь, как ее звали, - сказал Бауэр, когда мы возвращались к катеру.
- Не важно, - ответил я. - Буду звать ее Кристиной. Я давно хотел познакомиться с девушкой по имени Кристина.
На самом деле мне было очень грустно, что я никогда ее не увижу. Я вспомнил, как давно, лет десять назад, я увидел в старом альбоме фотографию готической статуи, что стоит в Нюрнбергском, а может быть, в Кельнском соборе. Статуя изображала тонкую, гибкую, очень печальную женщину, красивей которой я не видел. Кажется, звали ее Ута и умерла она восемьсот лет назад. Мастер умудрился вылепить ее живые, нервные руки и тоску в глазах. Рядом была статуя ее мужа - сытого, крепкого графа. Я уверен, что он жестоко обращался с Утой. И несколько дней я мучился глупо и бездарно из-за того только, что никогда не смогу защитить ее от этого графа, увезти в Москву или в Луноград, уговорить пойти на курсы биоников или программистов, приезжать за ней после рейса и везти ее в Калькутту, Рио-де-Жанейро или какое-нибудь другое чудесное место…
- Мы останемся здесь до весны, - сказал капитан. - Я связался с Землей. Завтра сюда вылетает экспедиция. Просили нас пока собирать информацию.
На две недели, что оставались до прилета экспедиции, я переселился в город. Мне ничего не грозило в городе, и капитан разрешил мне жить в доме Кристины. Бауэр посмеивался надо мной, но порой, если мы изматывались за день, то исследуя подземные гаражи и энергохозяйство, заводы в соседней долине, то пытаясь пробраться в Синие башни, торчавшие свечками на окраинах города, он устраивался на втором диване, варил крепкий чай, большую пачку которого нам выдал Янсон, и за полночь мы с ним разговаривали о городе, таком знакомом уже и чужом, пока мы не разгадали его, не поняли его языка.
Портрет Кристины я поставил на столике у дивана. А рядом посадил игрушечного белого волчонка, которого взял в подземном гараже дома, из ее машины.
Мне часто снился один и тот же сон. Может быть, потому, что я хотел его увидеть. Будто я просыпаюсь. Утро. В прихожей слышны легкие шаги. Потом кто-то входит в комнату, открывает ставни, солнце врывается в окна. Я открываю глаза - Кристина стоит возле дивана и говорит: "Вставай, проспишь все на свете".
Но утро всегда было серым, ветреным и безжизненным.
Постепенно планета приближалась к солнцу. Стало теплее. Солнечные лучи порой уже прорывались сквозь сизые тучи, и тогда на глазах оседали сугробы, стихала на минуту пурга. И тут же вновь с яростью бросалась на город, как только тучам удавалось упрятать солнце. Глеб Бауэр притащил откуда-то ветку с разбухшими почками и уверял меня, что она расцветет до нашего отъезда.
- Завтра-послезавтра, - сказал он, разлегшись на ковре, - Мозг одолеет их язык.
- Откуда знаешь?
- Он сам сказал.
- Послезавтра кончается наша вахта.
- Ничего, придут другие. А нам пора приниматься за дело. Мы не археологи, а моряки. И еще меня смущают Синие башни. Хотел бы я узнать, что в них спрятано. Это единственные строения на планете, которые нам так и не удалось открыть.
- Отвечу твоими же словами: придут другие. Ведь мы не археологи, а моряки. Кстати, а вдруг люди скрывались в них?
- Спрашиваешь, а сам знаешь, что чепуха.
- Ладно, это я так. Чай пить будешь?
- Сейчас поставлю.
Но он не успел этого сделать. Включился динамик, и капитан сказал:
- С экватора идет теплая волна. Часа через два у вас начнется черт знает что. Такой бури мы еще не видали. Катер надежно укрыт?
- Сейчас проверю, - сказал Глеб, нагибаясь за башмаками. - Наверно, мне лучше подняться к кораблю.
- А я останусь, - решил я. - В доме мне ничего не угрожает. Камера у меня с собой - сниму бурю.
- Отлично, - согласился капитан. - До связи.
- Вот и весна идет, - сказал Бауэр. - Куда же я шлем положил?
Буря поднялась через час. Бауэр еле успел вырваться с планеты. Буря не утихла и к утру. Скорость ветра достигала восьмидесяти метров. Температура поднималась на глазах, и по снегу неслись, вгрызаясь в него, бурные ручьи. Водяная пыль смешивалась со снежной пылью. Под вечер второго дня город затопило, вода поднялась вровень с окнами, и потоки рушились вниз, к озерам и морю.
В ту ночь я допоздна засиделся за сводками и списками. Спал я тяжело, просыпался. Ночью почему-то меня вызвал Бауэр - он восторженно кричал о том, что Мозг расшифровал наконец их язык, что он теперь все знает, что тайны никакой нет, но мне очень хотелось спать, и я сравнительно вежливо попросил его сообщить мне все завтра и не стал его слушать. Отключил рацию, нарушив тем самым важное правило поведения на неисследованных планетах. Но я очень хотел спать. …Было утро. Я лежал, прислушиваясь, как всегда, к шорохам дома. У двери раздались голоса. Потом кто-то засмеялся. Смеялась Кристина. Я не открывал глаз, потому что не знал, сон это или Кристина в самом деле вернулась домой. Я ждал, когда в прихожей раздадутся легкие шаги.
Хлопнула дверь. Кристина замешкалась в коридоре. Конечно же, там висит мой скафандр. Я хотел сказать, чтобы Кристина не боялась, но вспомнил, что она не поймет. Так я и лежал, не открывая глаз.
Кристина вошла в комнату и остановилась у двери. Сейчас она увидит белого волчонка и свой портрет на столике. Кристина не двигалась. Комната наполнилась жужжанием - она включила шторы. Стало светлее. Даже сквозь сомкнутые веки солнце било в глаза. Тогда я понял, что это не сон.
Кристина стояла у двери. Я открыл глаза и постарался улыбнуться ей. Окна были открыты, и сквозь них виднелось синее небо. Ветка на столе распустилась, и цветы оказались такого же цвета, что и глаза у Кристины.
- Доброе утро, - сказал я. - Извините, что я напакостил в вашем доме.
- Доброе утро, - отозвалась Кристина. - Я не обижаюсь.
Только тут я заметил у нее на груди коробочку лингвиста.
Из-за ее спины неожиданно возник Глеб.
- Мы не спали всю ночь, - сказал он. - А ты отключил рацию, и за это тебе влетит от капитана по первое число.
- Пожалуйста, - сказал я, не отрывая взгляда от Кристины. …В день отлета я спросил Кристину:
- Ты что сегодня делаешь?
- Работаю, - сказала Кристина. - Ты же знаешь. Первую неделю мы приводим город в порядок. Все работают.
Лингвист точно переводил смысл слов, но совершенно не умел передать интонации и оттенки эмоций.
- Если бы ты остался, - сказала Кристина, - я бы научилась говорить по-русски.
Лингвист опять перевел только формальную суть ее слов.
- Я не могу, - сказал я. - Но прилечу, как только станет возможно.
- Я не верю, - сказала Кристина.
- Можно, я возьму на память твой портрет и белого волчонка?
- Зачем?
- Я возьму.
- Как хочешь.
Мы стояли у летнего кафе. Несколько человек помогали машине натягивать над ним полосатый тент. Пахло свежей краской. Бауэр рискованно обогнал автобус и затормозил рядом с нами.