– Как я ни люблю наших здешних друзей, но культура эта – варварская и искусства их – варварские. Нет, в своем роде здесь хорошее искусство, очень хорошее; у них честный подход. Но если нам удастся выжить, после того как нашим заботам придет конец, я хочу, чтобы вы попутешествовали по Вселенной. Вы увидите, что я имела в виду.
Она встала, собрав простыню в подобие тоги.
– Я рада, что вы довольны, мой Герой. Я горжусь вами. Я полежал еще немножко, обдумывая все, что она сказала. "Высочайшее искусство" – а там, дома, мы его даже не изучали, не говоря уже о том, чтобы сделать какую-нибудь попытку его преподавания. На балет уходят многие годы. Да и, например, петь в Мет не нанимают только из-за одного громкого голоса.
Почему "любовь" должна классифицироваться как "инстинкт"? Конечно, аппетит к сексу – это инстинкт – но разве обычный аппетит сделал какого-нибудь обжору гурманом, любую кухарку Кордо Блё ? Черт возьми, да чтобы стать даже кухаркой, надо же УЧИТЬСЯ.
Я вышел из парной, насвистывая "Все лучшее в жизни дается бесплатно". Потом вдруг оборвал песню, ощутив внезапную жалость ко всем своим бедным, несчастным соотечественникам, лишенным своего кровного права самым громадным надувательством в истории.
В миле от дома Доралец пожелал нам доброго пути, обняв меня, поцеловав Стар и взъерошив ей волосы; потом он и весь его эскорт обнажили оружие и отдавали нам честь, пока мы не скрылись за следующим подъемом. Мы со Стар правили колено в колено, а Руфо храпел позади нас.
Я посмотрел на нее; уголок ее рта дергался. Она поймала мой взгляд и благовоспитанно сказала:
– Доброе утро, милорд.
– Доброе утро, миледи. Хорошо ли вы почивали?
– Очень хорошо. Благодарю вас, милорд. А вы?
– Тоже хорошо. Спасибо.
– Вот как? "Что за странная штука, которую собака сделала ночью?"
– "Собака ничего не сделала ночью, вот в чем странная штука", – ответил я с невозмутимым видом.
– В самом деле? Такая-то веселая собака? А кто тогда был тот рыцарь, которого я в прошлый раз видела с леди?
Внезапно она ухмыльнулась, шлепнула меня по бедру и завопила партию хора из "Дочери Рейли". Вита Бревис зафыркала; Арс Лонга навострила уши и укоризненно оглянулась.
– Кончай, – сказал я, – ты шокируешь лошадей.
– Они не лошади, и шокировать их нельзя. Вы видели, как они это делают, милорд? Невзирая на все свои ноги? Сначала…
– Придержи язык! Раз уж сама не леди, так хоть Арс Лонга пожалей.
– Я же предупреждала, что я шлюха. Сначала она залезает на…
– Видел я это. Мьюри показалось, что меня это позабавит. Вместо этого у меня возник комплекс неполноценности, который не исчезал весь день.
– Осмелюсь не поверить, что это продолжалось ВЕСЬ день, милорд Герой. Давайте тогда споем о Рейли. Вы начинаете, я подхватываю.
– Ну – не слишком громко, мы разбудим Руфо.
– Только не его, он забальзамирован.
– Значит, ты разбудишь меня, что еще хуже. Стар, дорогая, когда и где был Руфо гробовщиком? И как он перебрался из того в это дело? Его с позором выкинули из города? Она была озадачена.
– Гробовщиком? Руфо? Только не Руфо.
– Он очень подробно рассказывал.
– Вот как? Милорд, у Руфо много недостатков. Но говорить правду не входит в их число. Более того, у нашего народа нет гробовщиков.
– Нет? Так что же вы делаете с остающимися трупами? Нельзя же оставлять их загромождать гостиную. Неаккуратно.
– Я тоже так считаю. Но наш народ именно так и поступает: хранит их в гостиных. Во всяком случае, несколько лет. Сверхсентиментальная традиция, но мы – сентиментальный народ. Мы иногда переходим через край. Одна из моих двоюродных бабушек держала в своей спальне всех своих бывших мужей – теснотища ужасная, и к тому же скука, потому что она все время говорила о них, повторяясь и преувеличивая. Я перестала ходить к ней.
– Ну и ну. Она вытирала с них пыль?
– О, да. Она была усердной домохозяйкой.
– Э-э… сколько их там было?
– Семь или восемь, я их не считала.
– Понятно. Стар, в вашей семье есть кровь черных вдов?
– Что? О! Но, дорогой, кровь черных вдов есть в каждой женщине. – Она показала ямочки и потрепала меня по колену. – Однако бабушка их не убивала. Поверьте мне. Герой мой, женщины в моей семье слишком любят своих мужчин, чтобы попусту их тратить. Нет, ей просто нипочем не хотелось расставаться с ними. Я считаю это ребячеством. Надо смотреть вперед, а не назад.
– "И пусть мертвое прошлое само хоронит своих мертвецов". Слушай, если у твоего народа принято держать мертвецов дома, у вас должны быть гробовщики. Или хотя бы бальзамировщики. Иначе разве воздух не портится?
– Бальзамировать? О, нет! Можно просто поместить их в стазис, как только удостоверишься, что смерть пришла. Или приходит. Это может делать любой школьник. – Она добавила: – Наверное, я возвела напраслину на Руфо. Он провел много времени на вашей Земле – он любит это место, оно его зачаровывает, и может, он пробовал заниматься похоронными делами. Но мне кажется, что это слишком прямое и честное занятие, чтобы привлечь его.
– Ты мне так и не сказала, как же все-таки ваш народ в конце концов поступает с трупом.
– Во всяком случае, не хоронят. Это бы шокировало их до безумия. – Стар поежилась. – Даже меня, а уж я-то попутешествовала по Вселенным и научилась спокойно относиться почти к любому обычаю.
– Так что же?
– Примерно, как вы сделали с Игли. Применяют геометрическую вероятность и сплавляют его.
– А… Стар, куда делся Игли?
– Мне не догадаться, милорд. У меня не было возможности это высчитать. Может быть, те, кто делал его, и знают. Но я думаю, что они были еще больше застигнуты врасплох, чем я.
– Наверное, я туп. Стар Ты толкуешь о геометрии; Джоко назвал меня "математиком". Но я делал то, что было навязано мне обстоятельствами; я этого не понимал.
– Навязано Игли, вам следовало бы сказать, милорд Герой. Что получается, если подвергнуть какую-нибудь массу невыносимому давление, такому, что она не может оставаться там, где находится? Причем, не оставив ей ни одного пути отхода? Это задача для школьников по метафизической геометрии и древнейший прото-парадокс, касающийся непреодолимой силы и несдвигаемого тела. Масса эта охлопывается. Она выдавливается из своего мира в какой-то другой. Это часто именно тот способ, которым люди какой-либо Вселенной открывают Вселенные – но чаще всего таким ж. катастрофическим образом, какой вы навязали Игли; могут понадобиться тысячелетия, прежде чем они могут взять его под контроль. Долгое время это явление может кружить на периферии в качестве "магии", иногда срабатывая, иногда нет, иногда отражаясь на самом маге.
– И вы это называете математикой?
– А как же еще?
– Я бы назвал это колдовством.
– Да, безусловно. Как я сказала Джоко, у вас природный гений. Вы могли бы стать великим чародеем. Я с неловкостью пожал плечами.
– Я не верю в волшебство.
– Я тоже, – ответила она, – в вашем смысле. Я верю в то, что есть.
– Вот это я и хотел сказать. Стар. Не верю я во всякие фокусы-покусы. То, что случилось с Игли, – я имею в виду, "что, по-видимому, случилось с Игли" – не могло случиться, потому что это явилось бы нарушением закона сохранения массы-энергии. Должно быть какое-то другое объяснение.
Она вежливо промолчала.
Поэтому я выдвинул на прямую наводку надежный здравый смысл невежества и предрассудков.
– Знаешь, Стар, я не собираюсь верить в невозможное только потому, что я при этом присутствовал. Закон природы – это закон природы. Ты должна это признать.
Мы порядочно проехали, прежде чем она ответила:
– Если угодно милорду Герою, мир не таков, каким мы бы хотели его видеть. Нет, я заявила слишком категорически. Вероятно, он действительно таков, каким мы хотим его видеть. В любом случае, он таков, каков он ЕСТЬ. Le voila! Внимайте ему, представляющему себя. Das Ding an sich . Попробуйте его на зуб. Он ЕСТЬ. Ai-je raison . Верно я говорю?
– Так я то же самое говорю! Вселенная есть как есть, и не может быть изменена всяким мухлеванием. Она действует по точным правилам, как машина.
Я заколебался, вспомнив наш старый автомобиль, который был ипохондриком. Он постоянно "заболевал", потом "выздоравливал", как только механик пытался его коснуться.
Я твердо продолжил:
– Законы природы не берут отгулов. Негуманность законов природы – это краеугольный камень науки.
– Это так.
– Ну так? – наседал я.
– Тем хуже для науки.
– Да… – Я заткнулся и поехал дальше молча, надувшись. Через некоторое время нежная ладонь опустилась на мое предплечье и погладила его.
– Какая сильная десница, – мягко сказала она. – Милорд Герой, можно я объясню?
– Давай, говори, – сказал я. – Если ты сможешь меня убедить, значит, ты можешь обратить папу римского в мормоны. Я упрям.
– Разве бы я выбрала вас в качестве своего рыцаря из сотен миллиардов, если бы вы не были упрямы?
– "Из сотен миллиардов?" Ты хочешь сказать миллионов, не так ли?