Мы прошли за ней в слабо освещенную раздевалку. Мне бросились в глаза немецкие военные плащи на вешалке и офицерские фуражки с высокими тульями. Сбоку находилась крохотная комната-чуланчик без окон, оклеенная страницами из киножурналов. Вмещала она только два стула и стол с толстой регистрационной книгой.
- У вас отель или ресторан? - спросил Мартин у женщины.
- Офицерское казино.
Я впервые взглянул ей в лицо и обмер. Даже не обмер, а онемел, остолбенел, превратился в подобие жены Лота. Она тотчас же насторожилась.
- Вы чему удивляетесь? Разве вы меня знаете?
Тут и Мартин сказал нечто. По-русски это прозвучало бы так: "Ну и ну… совсем интересно".
А я все молчал.
- Что все это значит, мсье? - удивленно спросила женщина.
- Ирина, - сказал я по-русски, - ничего не понимаю.
Почему Ирина здесь, в чужих снах, в платье сороковых годов?
- Боже мой, русский! - воскликнула она тоже по-русски.
- Как ты здесь очутилась?
- Ирэн - это моя подпольная кличка. Откуда вы ее знаете?
- Я не знаю никакой подпольной клички. Я не знаю, что у тебя она есть. Я знаю только то, что час назад мы с тобой ужинали в отеле "Омон" в Париже.
- Тут какое-то недоразумение, - сказала она отчужденно и холодно.
Я вскипел:
- Меня не узнала? Протри глаза.
- А кто вы такой?
Я не замечал ни этого "вы", ни платья сороковых годов, ни обстановки, воскрешенной чужими воспоминаниями.
- Кто-то из нас сошел с ума. Мы же с тобой приехали из Москвы. Неужели ты и это забыла? - Я уже начал заикаться.
- Когда приехали?
- Вчера.
- В каком году?
Тут я просто замер с открытым ртом. Что я мог ей ответить, если она смогла это спросить?
- Не удивляйся, Юри, - шепнул сзади Мартин: он ничего не понял, но догадался о причине моей взволнованности. - Это не она. Это оборотень.
Она все еще смотрела отчужденно то на меня, то на Мартина.
- Память будущего, - загадочно произнесла она. - Наверно, он думал об этом когда-нибудь. Может быть, даже встретил вас и ее. Похожа на меня? И зовут Ирина? Странно.
- Почему? - не выдержал я.
- У меня была дочь Ирина. В сороковом ей было около года. Ее увез в Москву Осовец. Еще до падения Парижа.
- Какой Осовец? Академик?
- Нет, просто ученый. Работал с Полем Ланжевеном.
Какая-то искорка вдруг прорезала тьму. Так иногда, ломая голову над, казалось, неразрешимой проблемой, вдруг видишь еще смутный, неопределенный, но уже гипнотизирующий тебя проблеск решения.
- А вы и ваш муж?
- Муж уехал с посольством в Виши. Поехал позже, уже один. Остановился у какой-то придорожной фермы - вода в радиаторе выкипела или просто пить захотелось, не знаю. А дороги уже бомбили. Ну и все. Прямое попадание… - Она грустно улыбнулась, но все-таки улыбнулась; видимо, уже привыкла. - Я потому так держусь, что меня именно такой воображает Этьен. На самом деле мне все это горше досталось.
Все совпадало. Осовец тогда еще не был академиком, но уже работал с Ланжевеном - об этом я знал. Очевидно, он и воспитал Ирину. От него она узнала и о матери. И о сходстве, наверно. Только при чем здесь портье из отеля?
Я не удержался и спросил об этом. Она невесело засмеялась:
- А я ведь его воображение. Он, наверное, думает сейчас обо мне. Был влюблен в меня без памяти. И все же предал.
Я вспомнил слова Ланге: "Он предал даже самую дорогую для него женщину, в которую был безнадежно влюблен". Он так хотел предать! Значит, это было до нашей встречи с гестаповцами. Значит, у времени в этой жизни совсем другая система отсчета. Оно перемешано, как карты в колоде.
- Может, вы проголодались? - вдруг спросила она совсем по-человечески.
- Я бы выпил чего-нибудь, - сказал Мартин, догадавшись, о чем идет речь.
Она кивнула, чуть зажмурив глаза, совсем как Ирина, и улыбнулась. Даже улыбки у них были похожи.
- Подождите меня, никто сюда не придет. Ну а если… Оружия у вас нет, конечно. - Она сдвинула какую-то планку под брюхом стола и достала ручную гранату и небольшой плоский браунинг. - Не игрушка, не смейтесь. Отличный и точный бой. Особенно на близком расстоянии.
И ушла. Я взял браунинг, Мартин - гранату.
- Это мать Ирины, - сказал я.
- Час от часу не легче. Откуда она взялась?
- Говорит, Этьен ее выдумал. Была с ним в Сопротивлении во время войны.
- Еще один оборотень, - сказал Мартин и сплюнул. - Всех бы их этой гранатой. - Он хлопнул себя по карману.
- Не горячись. Их же людьми сделали. Люди, а не куклы. Сэнд-Сити не повторяется.
- "Люди"! - зло передразнил Мартин. - Они знают, что повторяют чью-то жизнь, даже будущее знают… тех, чью жизнь повторяют. Ты "Дракулу" видел? Фильм такой есть о вампирах. Днем мертвые, ночью живые. От зари до зари. Вот тебе и люди. Боюсь, что после такой ночки смирительную рубашку наденут. Если, конечно, здесь не пристукнут. Интересно, что тогда скажут газетчики? Убиты гостями из прошлого господина Ланге. Призраки с автоматами. Или как?..
- Не гуди, - оборвал я его, - а то услышат. Пока все еще не так плохо. У нас уже оружие есть. Поживем - увидим, как говорят по-русски.
Вошла Ирина. Я не узнал ее имени и мысленно по-прежнему называл Ириной.
- Нести сюда выпивку неудобно, - сказала она, - обратят внимание. Пойдемте в бар. Там все пьяны, и еще два гостя - не событие. Бармен предупрежден. Только пусть американец молчит, а на все вопросы отвечает по-французски: "Болит горло - говорить не могу". Вас как зовут? Мартин. Повторите, Мартин: "Болит горло - говорить не могу".
Мартин повторил несколько раз. Она поправила:
- Вот так. Теперь сойдет. Полчаса верных вам ничто не грозит. Через полчаса появится Ланге с минером и автоматчиками. Из бара ведет внутренняя лестница в верхнюю комнату, где играет в бридж генерал Бер. Под столом у него мина с часовым механизмом: через сорок пять минут здание взлетит на воздух.
- Мать честная! - воскликнул я по-русски. - Тогда надо тикать.
- Не взлетит, - грустно улыбнулась она. - Этьен обо всем доложил Ланге. Меня схватят наверху у Бера, минер обезвредит мину, а Ланге получит штурмбанфюрера. Вы подождете минуты две после его прихода и спокойно уйдете.
Я открыл рот и опять закрыл. Такой разговор мог происходить только в психиатрической клинике. Но она еще продолжила:
- Не удивляйтесь. Этьен не был при этом, но Ланге все помнит. Он облазил все углы и допросил всех Гостей. У него отличная память. Все было именно так, как вы увидите.
Мы пошли за ней молча, стараясь не смотреть друг на друга и ничего не осмысливать. Смысла во всем этом не было.
21. МЫ ИЗМЕНЯЕМ ПРОШЛОЕ
В первой комнате играли в карты. Здесь пахло пеплом и табаком и стоял такой дым, что, даже всматриваясь, нельзя было ничего рассмотреть. Дым то густел, то рассеивался, но даже в просветах все казалось странно изменчивым, теряло форму, текло, сжималось, словно очертания этого мира не подчинялись законам Евклидовой геометрии. То вытягивалась длинная, как лыжа, рука с картами промеж пальцев, и хриплые голоса перекликались: "Пять и еще пять… пас… откроем…"; то ее срезал поднос с балансирующей коньячной бутылкой, и на растянутой этикетке, как в телевизоре, вдруг проступало чье-то лицо с подстриженными усами, то лицо превращалось в плакат с кричащими буквами: "ФЕРБОТЕН… ФЕРБОТЕН… ФЕРБОТЕН"; то на плакат наплывали серые головы без лиц и чей-то голос повторял в дыму: "Тридцать минут… тридцать минут". Шелестели карты, как листья на ветру. Тускнел свет. Дым ел глаза.
- Ирина! - позвал я.
Она обернулась:
- Я не Ирина.
- Все равно. Что это? Комната смеха?
- Не понимаю.
- Помнишь комнату смеха в московском парке культуры? Искажающие зеркала.
- Нет, - улыбнулась она. - Просто точно никто не помнит обстановку. Детали. Этьен пытается представить себе. У Ланге просто мелькают бессвязные видения, он не раздумывает о деталях.
Я опять ничего не понял. Вернее, понял что-то не до конца.
- Как во сне, - недоумевал Мартин.
- Работают ячейки памяти двух человек. - Я пытался все же найти объяснение. - Представления материализуются, сталкиваются, подавляют друг друга.
- Муть, - сказал он.
Мы вошли в бар. Он находился за аркой, отделенной от зала висячей бамбуковой занавеской. Немецкие офицеры мрачно пили у стойки. Стульев не было. На длинном диване у стены целовались парочки. Я подумал, что Ланге, должно быть, хорошо запомнилась эта картина. Но никто из ее персонажей даже не взглянул на нас. Ирина что-то шепнула бармену и скрылась в проеме стены, откуда вела каменная лестница наверх. Бармен молча поставил перед нами два бокала с коньяком и отошел. Мартин попробовал.
- Настоящий, - сказал он и облизнулся.
- Тссс… - прошипел я, - ты не американец, а француз.
- Болит горло - не могу говорить, - тотчас же повторил он заученную фразу и лукаво подмигнул.
Впрочем, к нам никто не прислушивался. Я взглянул на часы: до появления Ланге оставалось пятнадцать минут. У меня вдруг мелькнула идея: если Ланге, скажем, не дойдет до верхней комнаты, а минер не обезвредит мины, то генерал Бер и его камарилья в положенное время аккуратно взлетят по частям в ближайшее воздушное пространство. Интересно! Ланге прибудет с автоматчиком и минером. Минер, наверное, без оружия, автоматчика они оставят в проеме стены у лестницы. Есть шанс.