- Они в Париже, мама. В отеле "Омон". Много лет спустя. Я уже состарился.
- Сейчас тебе тридцать, и они здесь.
- Знаю.
- Так выдай их Ланге, пока не началась акция.
Не то чтобы я уже понимал все происходившее, но какая-то смутная догадка возникала в сознании. Только обдумать ее не хватало времени. Я уже знал, что события и люди, окружавшие нас, отнюдь не призрачные и что опасность, заключавшаяся в их словах и действиях, была самой реальной опасностью.
- О чем они говорят? - спросил Мартин.
Я объяснил.
- Какое-то повальное сумасшествие. Кому они хотят нас выдать?
- Я полагаю, гестапо.
- Ты тоже с ума сошел.
- Нет, - сказал я как можно спокойнее. - Пойми: мы сейчас в другом времени, в другом городе, в другой жизни. Как и зачем она смоделирована, не знаю. Но как мы отсюда выберемся, тоже не знаю.
Пока мы говорили, Этьен и старуха молчали, как выключенные.
- Оборотни! - взорвался Мартин. - Выберемся. У меня уже есть опыт.
Он обошел сидящего у стола Этьена, схватил его за лацканы пиджака и встряхнул:
- Слушай, дьявольское отродье! Где выход? Не дам тебе измываться над живыми людьми!
- Где выход? - повторил попугай вслед за Мартином. - Где летчики?
Я вздрогнул. Мартин с яростью швырнул Этьена, как тряпичную куклу. Тот отлетел и пропал в стене. Там уже виднелось что-то вроде дверного проема, затянутого багровой дымкой.
Мартин ринулся сквозь нее, я за ним. Обстановка сменилась, как кинокадр: в затемнение из затемнения. Мы находились в гостиничном холле, из которого вместе с Мартином вышли на улицу. Этьен, с которым так не по-джентльменски обошелся Мартин, что-то писал за конторкой, не видя или умышленно не замечая нас.
- Чудеса, - вздохнул Мартин.
- Сколько их еще будет, - прибавил я.
- Это не наш отель.
- Я уже говорил это, когда мы выходили на улицу.
- Махнем опять.
- Попробуй.
Мартин рванулся к двери и остановился: дорогу преградили немецкие автоматчики - точь-в-точь такие же, каких я видел в фильмах на темы минувшей войны.
- Нам нужно выйти на улицу. На улицу, - повторил Мартин, показывая в темноту.
- Ферботен! - рявкнул немец. - Цурюк! - И ткнул Мартина в грудь автоматом.
Мартин отступил, вытирая вспотевший лоб. Ярость его еще не остыла.
- Сядем, - сказал я, - и поговорим. Благо в нас пока еще не стреляют. Бежать все равно некуда.
Мы сели за круглый стол, покрытый пыльной плюшевой скатертью. Это была старая-престарая гостиница, должно быть еще старше нашего парижского "Омона". И она уже ничем не гордилась - ни древностью рода, ни преемственностью традиций. Пыль, хлам, старье да, пожалуй, страх, притаившийся в каждой вещи.
- Что же происходит все-таки? - устало спросил Мартин.
- Я тебе говорил. Другое время, другая жизнь.
- Не верю.
- В подлинность этой жизни? В реальность их автоматов? Да они в одно мгновение сделают из тебя решето.
- Другая жизнь, - повторил с накипающей злобой Мартин. - Любая их модель скопирована с оригинала. А эта откуда?
- Не знаю.
Из темноты, срезавшей часть освещенного холла, вышел Зернов. Я в первый момент подумал: не двойник ли? Но какая-то внутренняя убежденность подсказала мне, что это не так. Держался он спокойно, словно ничто не изменилось кругом, даже при виде нас не выразил удивления и тревоги. А ведь волновался наверное - не мог не волноваться, - просто владел собой. Такой уж был человек.
- Кажется, Мартин, - сказал он, подойдя к нам и оглядываясь, - вы опять в городе оборотней. Да и мы с вами.
- А вы знаете, в каком городе? - спросил я.
- Полагаю, в Париже, а не в Москве.
- Не тут и не там. В Сен-Дизье, к юго-востоку от Парижа, поскольку я помню карту. Провинциальный городок. На оккупированной территории.
- Кем оккупированной? Сейчас не война.
- Вы уверены?
- А вы, случайно, не бредите, Анохин?
Нет, Зернов был великолепен в своей невозмутимости.
- Я уже раз бредил, в Антарктиде, - колко заметил я. - Вместе бредили. Как вы думаете, какой год сейчас? Не у нас в "Омоне", а здесь, в этих Удольфских тайнах? - И, чтобы его не томить, тут же продолжил: - Когда, по-вашему, во Франции кричали "Ферботен!" и немецкие автоматчики искали английских парашютистов?
Зернов все еще недоумевал, что-то прикидывал в уме.
- Я уже обратил внимание и на багровый туман, и на изменившуюся обстановку, когда шел к вам. Но ничего подобного, конечно, не предполагал. - Он оглянулся на автоматчиков, застывших на границе света и тьмы.
- Живые, между прочим, - усмехнулся я. - И автоматы у них настоящие. Подойдите ближе - вас ткнут дулом в грудь и рявкнут: "Цурюк!" Мартин уже это испытал.
В глазах Зернова блеснуло знакомое мне любопытство ученого.
- А как вы думаете, что на этот раз моделируется?
- Чье-то прошлое. Только нам от этого не легче. Кстати, откуда вы появились?
- Из своей комнаты. Меня заинтересовал красный оттенок света, я открыл дверь и очутился здесь.
- Приготовьтесь к худшему, - сказал я и увидел Ланге.
В полосе света возник тот же адвокат из Дюссельдорфа, о котором я спрашивал у сидевшего за табльдотом бельгийца. Тот же Герман Ланге с усами-стрелочками и короткой стрижкой - и все же не тот: словно выше, изящнее и моложе по меньшей мере на четверть века. Он был в черном мундире со свастикой, туго перетянутом в почти юношеской осиной талии, в фуражке с высоким верхом и сапогах, начищенных до немыслимого, умопомрачительного блеска. Пожалуй, он был даже красив, если рассматривать красоту с позиции оперного режиссера, этот выхоленный нибелунг из гиммлеровской элиты.
- Этьен, - негромко позвал он, - ты говорил, что их двое. Я вижу трех.
Этьен с белым, словно припудренным, как у клоуна, лицом вскочил, вытянув руки по швам.
- Третий из другого времени, герр обер… герр гаупт… простите… герр штурмбанфюрер.
Ланге поморщился.
- Ты можешь называть меня мсье Ланге. Я же разрешил. Кстати, откуда он, я тоже знаю, как и ты. Память будущего. Но сейчас он здесь, и это меня устраивает. Поздравляю, Этьен. А эти двое?
- Английские летчики, мсье Ланге.
- Он лжет, - сказал я, не вставая. - Я тоже русский. А мой товарищ - американец.
- Профессия? - спросил по-английски Ланге.
- Летчик, - по привычке вытянулся Мартин.
- Но не английский, - прибавил я.
Ланге ответил коротким смешком:
- Какая разница, Англия или Америка? Мы воюем с обеими.
На минуту я забыл об опасности, все время нам угрожавшей, - так мне захотелось осадить этот призрак прошлого. О том, поймет ли он меня, я и не думал. Я просто воскликнул:
- Война давно окончилась, господин Ланге. Мы все из другого времени, и вы тоже. Полчаса назад мы все вместе с вами ужинали в парижском отеле "Омон", и на вас был обыкновенный штатский костюм адвоката-туриста, а не этот блистательный театральный мундир.
Ланге не обиделся. Наоборот, он даже засмеялся, уходя в окутывавшую его багровую дымку.
- Таким меня вспоминает наш добрый Этьен. Он чуточку идеализирует и меня и себя. На самом деле все было не так.
Темно-красная дымка совсем закрыла его и вдруг растаяла. На это ушло не более полминуты. Но из тумана вышел другой Ланге, чуть пониже, грубее и кряжистее, в нечищеных сапогах и длинном темном плаще, - усталый солдафон, с глазами, воспаленными от бессонных ночей. В руке он держал перчатки, словно собирался надеть их, но не надел, а, размахивая ими, подошел к конторке Этьена.
- Где же они, Этьен? Не знаешь по-прежнему?
- Мне уже не доверяют, мсье Ланге.
- Не пытайся меня обмануть. Ты слишком заметная фигура в местном Сопротивлении, чтобы тебя уже лишили доверия. Когда-нибудь после, но не сейчас. Просто ты боишься своих подпольных друзей.
Он размахнулся и хлестнул перчатками по лицу портье. Раз! Еще раз! Этьен только мотал головой и ежился. Даже свитер его собрался на лопатках, как перышки у намокшего под дождем воробья.
- Меня ты будешь бояться больше, чем своих подпольных сообщников, - продолжал Ланге, натягивая перчатки и не повышая голоса. - Будешь, Этьен?
- Буду, мсье Ланге.
- Не позже завтрашнего дня сообщишь мне, где они прячутся. Так?
- Так, мсье Ланге.
Гестаповец обернулся и снова предстал перед нами, преображенный страхом Этьена: нибелунг, а не человек.
- Этьен тогда не сдержал слова: ему действительно не доверяли, - сказал он. - Но как он старался, как хотел предать! Он предал даже самую дорогую ему женщину, в которую был безнадежно влюблен. И как жалел! Не о том, что предал ее, а о том, что не сумел предать тех двух ускользнувших. Ну что ж, Этьен, исправим прошлое. Есть возможность. Русского и американца я расстреляю как бежавших парашютистов, другого же русского просто повешу. А пока всех в гестапо! Патруль! - позвал он.
Мне показалось, что весь пыльный, полутемный холл наполнился автоматчиками. Меня окружили, скрутили руки и швырнули пинком в темноту. Падая, я ушиб ногу и долго не мог подняться, да и глаза ничего не видели, пока не привыкли к багровой полутьме, почти не рассеиваемой светом крошечной тусклой лампочки. Мы все трое лежали на полу узенькой камеры или карцера без окон, но карцер двигался, нас даже подбрасывало и заносило на поворотах, из чего я заключил, что нас просто везли в тюремном автофургоне.
Первым поднялся и сел Мартин. Я согнул и разогнул ушибленную ногу: слава Богу, ни перелома, ни вывиха. Зернов лежал, вытянувшись плашмя и положив голову на руки.
- Вы не ушиблись, Борис Аркадьевич?