- Ну и что? - спросил я. - Летают, точно. И пикируют. И на огурцы похожи. А вреда никакого. Один туман. Трусишка ты, вот что.
- Всякий струсил бы на моем месте, - все еще взволнованно проговорил он, - я чуть с ума не сошел, когда они стадо удвоили.
И, почему-то оглянувшись сначала, словно боясь, что его могут подслушать, тихо прибавил:
- И меня тоже.
Ты уже, наверное, понял, Юри, что Митч попал в такую же переделку, как и мы с тобой. Эти чертовы "облака" заинтересовались его стадом, спикировали на коров, а наш храбрый ковбой полез их отгонять. И тут началось нечто совсем уже непонятное. Один из розовых огурцов подплыл к нему, повис над головой и приказал отойти. Не словами, конечно, а как гипнотизер на ярмарке, - отойти назад и сесть на лошадь. Митч рассказывает, что не мог ни ослушаться, ни сбежать. Не сопротивляясь, он отошел к лошади и вскочил в седло. Я думаю, что им на этот раз всадник понадобился: пеших-то они набрали достаточно, целую коллекцию. Ну а дальше все как по маслу: красный туман, полная неподвижность, ни рукой, ни ногой не шевельнуть, а тебя будто насквозь просматривают. Словом, картина знакомая. А когда туман рассеялся и парень в себя пришел, глазам не поверил: стадо вдвое увеличилось, а в сторонке на лошади точно такой же Митчелл сидел. И лошадь та же, и сам он как в зеркале.
Нервы у парня, конечно, не выдержали: помню, что со мной в первый раз было. С ним то же: помчался, куда ветер понес, лишь бы дальше от наваждения. А потом остановился: стадо не свое, хозяйское, отвечать ему же придется. Подумал и вернулся, а там все по-прежнему, как до появления розовых "облаков": ни лишних коров, ни двойника на лошади. Ну и решил парень: либо мираж, либо он с ума сошел. Стадо в загон, а сам в город, к хозяину.
Все это только предисловие, ты же понимаешь. Не успел я кое-как успокоить парня, как сам запсиховал: вижу, летят стайкой вдоль дороги, этак бреющим полетом идут. Совсем диснеевские поросята, как сказал тогда наш радист из Мак-Мердо, и на огурцы не похожи. Тут и Митчелл их увидел. Слышу: замолк. Только дышит, как запыхавшийся.
"Начинается", - подумал я, вспомнив, как эти "дирижабли" шли на таран в нашем первом воздушном "бою". Но на этот раз они даже не снизились, а просто пронеслись со скоростью звука, как розовые молнии в сиреневом небе.
- К городу пошли, - прошептал сзади Митчелл.
Я не ответил: кто их знает.
- Почему они нас не тронули?
- Не заинтересовались. Едут двое в автомобиле - мало ли таких. А я меченый.
Он не понял.
- Встречались, - пояснил я. - Вот они и запомнили.
- Не нравится мне все это, - сказал он и замолчал.
Так мы и ехали молча, пока из-за поворота не показался город. До него оставалось не больше мили, но я почему-то не узнал его: таким странным он мне показался в сиреневой дымке, как мираж в этих сыпучих желтых песках.
- Что за дьявольщина? - удивился я. - Может, у меня спидометр барахлит? До города по крайней мере десяток миль, а он уже виден.
- Посмотри вверх! - воскликнул Митчелл.
Над миражем города висели цепочкой розовые облака - не то медузы, не то зонтики. Может быть, тоже мираж?
- Не на месте город, - сказал я. - Не понимаю.
- Мы уже должны были проехать мотель старика Джонсона, - откликнулся Митчелл. - Ведь он в миле от города.
Я вспомнил морщинистое лицо хозяина мотеля и его зычный командирский голос: "В мире все стало с ног на голову. Дон. Я уже начинаю верить в Бога". Кажется, пора начать верить в Бога и мне. Я вижу удивительные и необъяснимые чудеса. Джонсон, обычно встречавший все проезжавшие мимо машины на каменной лесенке своего дома-гостиницы, бесследно исчез. Это уже само по себе было чудом: ни разу за все годы работы на авиабазе я не проезжал здесь, не узрев на ступеньках старого ангела с ключами от города. Еще большим чудом было исчезновение его гостиницы. Мы не могли проехать ее, а даже признаков строения у дороги не было видно.
Зато с каждой минутой становился виднее город. Сэнд-Сити в лиловой дымке перестал быть миражем.
- Город вроде как город, - сказал Митчелл, - а что-то не то. Может, с другой дороги въезжаем?
Но въезжали мы с обычной дороги. И видели те же рыжие дома у въезда, тот же плакат на столбах, с огромными буквами поперек улицы: "Самые сочные бифштексы только в Сэнд-Сити", ту же колонку с алюминиевой башенкой-счетчиком. Даже сам Фрич в белом халате, как всегда, стоял у разбитого молнией дуба с лучезарной улыбкой-вопросом: обслужить вас, сэр? Масло? Бензин?
14. ГОРОД ОБОРОТНЕЙ
Я остановил "корвет" со скрежетом, знакомым всем владельцам окрестных бензоколонок.
- Привет, Фрич. Что случилось с городом?
Мне показалось, что Фрич не узнал меня. Без обычной своей услужливой расторопности он шагнул к нам, шагнул как-то неуверенно, словно человек, вошедший в ярко освещенную комнату из ночной темноты. Еще более поразили меня его глаза: неподвижные, будто мертвые, они смотрели не на нас, а сквозь нас. Он остановился, не дойдя до машины.
- Доброе утро, сэр, - произнес он глухим, безразличным голосом.
Фамилии моей он не назвал.
- Что с городом?! - заревел я. - Крылья, что ли, у него появились?
- Не понимаю, сэр, - так же монотонно и безразлично ответил Фрич. - Что вам угодно, сэр?
Нет, это был не Фрич.
- Куда девался мотель старика Джонсона? - спросил я, еле сдерживаясь.
Он повторил без улыбки:
- Мотель старика Джонсона? Не знаю, сэр. - Он шагнул ближе и уже с улыбкой, но до того искусственной, что мне на миг стало страшно, прибавил: - Вас обслужить, сэр? Масло? Бензин?
- Ладно, - сказал я. - Разберемся. Поехали, Митч.
Отъезжая от бензоколонки, я обернулся. Фрич по-прежнему стоял у дороги, провожая нас холодными, застывшими глазами покойника.
- Что это с ним? - спросил Митчелл. - С утра, что ли, набрался?
Но я знал, что Фрич не пьет ничего, кроме пепси-колы. Не хмельное бродило в нем - нечеловеческое.
- Кукла, - пробормотал я, - заводная кукла. "Не знаю, сэр. Могу вас обслужить, сэр. Что вам угодно, сэр".
Ты знаешь, что я не трус, Юри, но, честное слово, сердце сжалось от предчувствия чего-то недоброго. Слишком много непонятных случайностей, хуже, чем тогда в Антарктике. Признаться, даже хотелось повернуть назад, да в город другой дороги не было. Не на базу же возвращаться.
- Ты знаешь, где найти твоего хозяина? - спросил я у Митчелла.
- В клубе, наверно.
- Начнем с клуба, - вздохнул я. Хочешь не хочешь, а город рядом, тормозить незачем.
И я свернул на Эльдорадо-стрит, погнав машину вдоль аккуратных коттеджиков, одинаково желтых, как вылупившиеся цыплята. Пешеходов не было видно, здесь пешком не ходили, а ездили на "понтиаках" и "бьюиках", но "понтиаки" и "бьюики" уже отвезли хозяев на работу, а хозяйки еще потягивались в постелях или завтракали в своих электрифицированных кухнях. Хозяин Митчелла завтракал в клубе, а клуб помещался в переулке, выходившем на главную улицу, или Стейт-стрит, - улицу Штата, как она здесь называлась. Мне было уже стыдно своих неосознанных страхов - синее небо, никаких розовых "облаков" над головой, расплавленный солнцем асфальт, горячий ветер, гнавший по мостовой обрывки газет, в которых, наверное, говорилось о том, что розовые "облака" - это просто выдумка психов нью-йоркцев, а Сэнд-Сити полностью застрахован от любого космического нашествия, - все это возвращало к реальности тихого сонного города, каким он и должен быть в это знойное утро.
Так, по крайней мере, мне казалось, потому что все это была только иллюзия, Юри. В городе не было утра, и он совсем не дремал и не спал. Мы сразу увидели это, свернув на Стейт-стрит.
- Не рановато ли в клуб? - спросил я у Митчелла, все еще по инерции мысли о сонном городе.
Он засмеялся, потому что в этот момент нас уже задержала толпа на перекрестке. Но это была не утренняя толпа, и окружал нас не утренний город. Светило солнце, но электрические фонари на улице продолжали гореть, как будто вчерашний вечер еще не кончился. Неоновые огни сверкали на витринах и вывесках. За стеклянными дверями кино гремели выстрелы: неустрашимый Джеймс Бонд осуществлял свое право на убийство. Щелкали шары на зеленых столах бильярдных, грохотал поездом джаз в окнах ресторана "Селена", и стучали сбитые кегли в настежь открытых дверях кегельбанов. А по тротуарам фланировали прохожие, именно фланировали, прогуливались, а не спешили на работу, потому что работа давно закончилась, и город жил не утренней, а вечерней, предночной жизнью. Будто вместе с электрическими фонарями на улице люди решили обмануть время.
- Зачем эта иллюминация? Солнца им мало? - недоумевал Митчелл.
Я молча затормозил у табачного киоска. Бросив на прилавок мелочь, осторожно спросил у завитой продавщицы:
- У вас какой-нибудь праздник сегодня?
- Какой праздник? - переспросила она, протягивая мне сигареты. - Обычный вечер обычного дня.
Неподвижные голубые глаза ее смотрели сквозь меня, как и мертвые глаза Фрича.
- Вечер? - повторил я. - Да вы посмотрите на небо. Какое же солнце вечером?
- Не знаю. - Голос ее звучал спокойно и безразлично. - Сейчас вечер, и я ничего не знаю.