- Это майор из квбэшной охранки. Он потом просмотрит пленку, которую сейчас снимают о нас с вами. Да, майор? - спросила она скрытый монитор. Видите ли, - спокойно объяснила она Ларсу, - я - заключенная.
Он пораженно уставился на нее.
- Вы хотите сказать, что совершили преступление, что-то противозаконное, вас судили и…
- Судили и приговорили. Все как псевдо… я не знаю, как это назвать.
Механизм, да, механизм. Согласно которому я теперь, несмотря на все политические и гражданские гарантии в Конституции СССР - абсолютная невозвращенка. Мне не уйти от советском суда, никакой юрист не может вытащить меня отсюда. Я - не то, что вы. Я знаю о вас, Ларс - или мистер Ларс? Или мистер Паудердрай, - как вы хотите, чтобы вас называли? Я знаю, какое положение вы занимаете в Запад-Блоке. Как я завидовала все эти годы вашему положению, вашей свободе и независимости!
- Вы думаете, - спросил он, - что я могу в любой момент плюнуть им в рожу.
- Да. Я знаю это. КАСН сообщило мне, они представили мне эти данные, несмотря на всех обитателей навозных куч, как этот Гещенко.
- КАСН наврало вам, - сказал ей Ларс.
Глава 16
Она растеряно заморгала глазами. Потухшая сигарета и банка пива задрожали в ее руках.
- Они точно так же держат меня, как и вас, - сказал Ларс.
- Разве вы не добровольно приехали сюда в Фэрфакс?
- Конечно, да, - кивнул он. - Фактически я сам подкинул эту идею маршалу Папоновичу. Никто меня не заставлял ехать сюда, никто не приставлял к виску пистолет. Но он вытащил пистолет из ящика стола, показал - и я все понял.
- Фэбээровец? - Ее глаза расширились до предела, как у маленького ребенка, которому рассказывают страшную сказку:
- Да нет, в общем, не из ФБР. Друг ФБР, в этом дружелюбном мире сотрудничества, в котором мы живем. Но это не важно, мы не должны огорчать себя этими разговорами. За исключением том, что вы должны знать, что за иной могут прийти в любое время. И ставят меня в известность, если захотят.
- Значит, - задумчиво произнесла Лиля, - вы не били таким уж особенным. А я слышала, что вы просто "примадонна".
- Да, - сказал Ларс, - со мной трудно. Я ни на ком не полагаюсь. Но все равно они могут вытянуть из меня все, что им надо. А что по сравнению с этим все остальное?
- Я думаю, ничего, - покорно ответила она.
- Какие наркотики вы принимаете?
- Формофан.
- Это похоже на новую модель одностороннего зеркала. - Он никогда не слышал о таком. - Или на пластичную упаковку для молока, которая сама открывается и сама выливается на ваши хлопья, не проливая при этом ни капли.
Лиля неуклюже, как подросток, сделала несколько глотков из своей банки пива и сказала:
- Формофан очень редкий. У вас на Западе его нет. Он производится одной восточно-германской фирмой, происходящей еще от донацистского картеля. В действительности он делается… - Она помедлила. Она раздумывала, стоило ли продолжать. - Они делают его исключительно для меня, - сказала она наконец.
Лиля рассказала ему, как препарат производится:
- Павловский институт в Нью-Москве сделал шестимесячный анализ моего мозгового обмена, чтобы выяснить, что можно сделать, чтобы улучшить его. Они вычислили эту химическую формулу, она была ксерокопирована и передана "А.Г.Хеми". И "А.Г.Хеми" производит шестьдесят полуграновых таблеток формофана для меня каждый месяц.
- И что происходит?
- Я не знаю, - сказала осторожно Лиля.
Он испугался. За нее. За то, что они сделали - и могли бы сделать в любое время, когда захотят.
- Вы не замечаете никаких проявлений? - спросил он. - Вы не замечаете никаких проявлений? - спросил он. - Более глубокое проникновение в состояние транса? На более длительное время? Меньше побочных эффектов? Вы должны заметить хоть что-нибудь. Улучшение ваших эскизов. Должно быть, они дают вам ем, чтобы улучшить ваши эскизы.
- Или спасти меня от смерти, - сказала Лиля.
Его внутренний страх стал еще более острым.
- Почему от смерти? Объясните. - Он старался говорить тихо, чтобы не выказывать никаких чувств, чтобы голос звучал совершенно естественно. Даже если принять во внимание квазиэпилептоидную природу…
- Я очень больной человек, - перебила Лиля. - Психически. У меня, как они называют это, "депрессии". Но это не депрессии, и они это знают.
Вот почему я провожу, и всегда буду проводить много времени в Институте Павлова. Меня очень сложно держать в нормальном состоянии, Ларс. Все очень просто. Это продолжается каждый день, а формофан помогает. Я принимаю его.
Я с радостью принимаю его, потому что я не люблю "депрессии" или как там они называются. Вы знаете, что это? - Она быстро наклонилась к нему. Хотите знать?
- Конечно.
- Я однажды понаблюдала за своей рукой. Она высохла и отмерла, и стала словно рука трупа. Она сгнила и превратилась в пыль. Затем тоже самое произошло со всей мной. Я перестала жить. А потом - я снова стала живой. Но уже по-другому, как будто в следующей жизни. После том, как я умерла… Скажите же что-нибудь. - Она замолчала.
- Ну что ж, это должно заинтересовать уже существующие религиозные учреждения.
Это было все, что Ларс мог придумать в тот момент.
Лиля спросила:
- Как вы думаете, Ларс, мы вдвоем, можем сделать то, что они хотят?
Можем мы предложить им то, что они называют "духовным ружьем?" Ну, вы понимаете. Я не хочу называть это, настоящее оружие?
- Конечно.
- Но откуда?
- Из того места, которое мы посетим. Мы как будто примем псилоцибин.
Который напоминает, как вы знаете, адреналиновый гормон эпинефрина. Но мне всегда нравилось думать об этом, как будто мы принимаем теонанакатил.
- Что это такое?
- Это слово ацтеков. Оно значит "тело господне". - Он объяснил:
- Вам он известен под именем алкалоида мескалина.
- А мы с вами посетим одно и то же место?
- Вероятно.
- А где это, вы говорили? - Лиля откинула голову в ожидании, слушая и глядя. - Вы не сказали. Вы не знаете. А я знаю.
- Тогда скажите.
- Я скажу, если только вы примете формофан, - сказала она.
Лиля поднялась и исчезла в соседней комнате. Вернувшись, она протянула ему две белые таблетки.
По необъяснимым для него самого причинам - хотя, откровенно говоря, его это совершенно не интересовало, - он деловито, даже не возражая, выпил эти две таблетки со своим пивом. И они моментально застряли у нем в горле.
Казалось, что они просто прилипли к пищеводу, но были уже за той чертой, когда он, прокашлявшись, мог выплюнуть их. Наркотик теперь стал частью его. Из чем бы он не состоял, как бы он ни воздействовал на него - он принял его из-за доверия. И вот что получилось.
Вера не в наркотик, вдруг понял он, в Лилю Топчеву.
Лиля, к его вящему удивлению, сказала:
- Любой, кто сделал это - проигравший человек. - Она, казалось, была грустна, но не разочарована. Как будто его вера в нее вызвала к жизни какой-то глубокий инстинктивный пессимизм. Или это было чем-то большим?
Славянским фатализмом?
Ему бы засмеяться, ведь он карикатурно представлял ее себе. Хотя, по правде говоря, он еще ничего не знал о ней, и сейчас еще не мог разгадать ее.
- Сейчас вы умрете, - сказала Лиля. - Я давно хотела сделать это. Я боюсь вас. - Она улыбнулась. - Мне всегда говорили, что если я когда-нибудь подведу их, квбэшные головорезы, работающие в Запад-Блоке, выкрадут вас, доставят в Булганинград и будут использовать, а меня выбросят туда, что они называют "свалкой истории". В старомодном смысле.
Так, как делал Сталин.
- Я даже на секунду не верю, что то, что вы говорите мне, правда.
- Вы не верите, что проделали весь этот путь сюда, чтобы быть убитым мной?
Он кивнул.
После паузы Лиля со вздохом произнесла:
- Вы правы.
Он с облегчением бессильно расслабился, дыхание снова стало ровным.
- Я боюсь вас, - продолжала она. - Они угрожали мне, постоянно напоминали о вас. Дошло до того, что я просто возненавидела саму мысль о вас. И я думаю, что вы умрете. По-другому не бывает. Все до вас тоже умирали. Но не от того, что я сейчас дала вам. Это был мозговой метаболический стимулятор, напоминающий серотонин. Именно то, что я сказала. И я дала его вам, потому что мне смертельно хочется узнать, какое действие он произведет. Знаете, что я хочу сделать? Попробовать ваши два наркотика вместе с моими. Мы не только соединим наши таланты. Мы еще и смешаем наши метаболические стимуляторы - и посмотрим, что получится.
Потому что… - Лиля помедлила как ребенок, старающийся за внешним спокойствием скрыть возбуждение. - Нам должно повезти, Ларс. Обязательно.
Он убежденно ответил:
- Нам все удастся.
И тут, сидя со своим пивом в руке, лениво рассматривая банку (датское пиво, темное, очень хорошем сорта), Ларс почувствовал, как наркотик начинает действовать.
Внезапно, очень быстро, как занимающийся огонь, он захлестнул его.
И Ларс, шатаясь, вскочил на ноги прыжком - пивная банка выпала из его рук, откатилась, содержимое ее пролилось на ковер. Темное, уродливое, пенящееся, как будто здесь убили большое животное и из нем, теперь беспомощного, уходила жизнь. Словно, подумал он, я вступил на дорогу смерти, несмотря на все то, что она говорила. Господи Боже! Я дал себя убить просто из-за того, что покорен ей.