ЧАСТЬ ВТОРАЯ
7
На заднем дворе ветеринарной лечебницы стояла мусоросжигательная печь. По вечерам Вилли Бэннок сжигал в ней грязные бинты, отбросы, а также тела умерших животных. Она была новая, электрическая, и мистер Макдьюи очень ею гордился.
От улицы и от огорода, вотчины миссис Маккензи, дворик был отделен забором.
Конечно, Мэри Руа запрещалось и заглядывать на больничный дворик, но в огороде она играла. Сиживали в огороде и отец ее с соседом-священником, которому нравились и цветы, и овощи, и зелень, выросшие в столь близком соседстве со смертью.
Сейчас, незадолго до ленча, миссис Маккензи гладила наверху и не могла услышать, как вернулась и как плакала осиротевшая хозяйка. К тому же, плакала Мэри тихо, не кричала, не рыдала, просто лились по щекам слезы, словно ей и положено теперь жить плача, как прежде она жила смеясь и улыбаясь.
Решительно и мрачно Мэри Руа прошла в кухню, где стояло на полу нетронутое молоко, дожидаясь исцеленной Томасины, вышла в огород и приблизилась к забору. Он был выше ее. Она нашла два ящика, поставила их друг на друга и влезла на них. На заднем дворе больницы, венчая кучу мусора, длинной полоской золотистого меха лежала Томасина. Глаза ее были закрыты, губы раздвинуты.
С несвойственной ей расторопностью Мэри Руа вгляделась в окна обоих домов. В них никого не было. Миссис Маккензи гладила, распевая гимны (по-видимому, раскаленный утюг напоминал ей об адском пламени), отец и Вилли трудились над собакой.
Мэри Руа легко и быстро перелезла через забор, подбежала к мусорной куче и схватила свою покойницу, как шотландская вдова, разыскавшая тело на поле боя. Она положила ее на плечо, поставила другие ящики, влезла на забор, отодвинула их ногой и спрыгнула. Потом, прижимая к груди еще не остывшую кошку, она отворила калитку и побежала по улице.
Хьюги, сын лерда, живший в большом поместье, в миле от берега, заслышал плач и вышел к ней, когда она, выбившись из сил, опустилась на траву у высокого дуба.
- Ой, Мэри! - сказал он. - Что с Томасиной?
Мэри подняла мокрое лицо и увидела, что ее друг и защитник стоит рядом с ней на коленях. А он, услышав приторный запах, сам сообразил, что случилось, и осторожно начал:
- Может, оно и лучше… Может она была не-из-ле-чи-мо больна…
Мэри взглянула на него с отчаянием и ненавистью. Мягкосердечный Хьюги понял, что так говорить нельзя, но совершенно растерялся от криков, слез и рыданий. "Папа и не пробовал! - кричала Мэри. - Он плохой… Ты плохой… Все вы…" В конце концов она уткнулась лицом в мох и стада скрести ногтями землю.
Хьюги не понимал, что можно так плакать из-за кошки - у них в парке их кишело сотни, и он не отличал одну от другой. Но он слышал, что люди с горя умирают, и очень испугался за Мэри. Он был достаточно взрослым, чтобы понять: не можешь утешить - отвлеки.
- Вот что, Мэри, - сказал он. - Мы ее как следует похороним. Прямо сейчас! У нас есть атласная коробка, туда ее и положим. Устелем коробку вереском, он очень мягкий… Ты слышишь меня, Мэри Руа?
Она его слышала. Рыдала она все тише и тише, хотя и не поднимала головы. А он, ободренный успехом, развивал свою мысль:
- Устроим шествие через весь город. Ребят соберем много. Ты наденешь траур, пойдешь за гробом и будешь громко рыдать.
Мэри Руа приподнялась и посмотрела на него поверх Томасининого тела.
- У миссис Маккензи есть черная шаль, - сообщила она.
- А я возьму у мамы накидку на голову, - подхватил Хьюги. - И Джеми будет играть на волынке! Он учился, очень здорово играет. Представляешь - в юбочке, в шапочке с лентами и дудит "Плач по Макинтошу".
Мэри Руа слушала как зачарованная. Глаза ее стали круглыми, словно монетки, и слезы на них высохли.
Хьюги говорил:
- Я тоже надену юбочку, накину плед на плечи, возьму кинжал и сумку… Все будут на нас смотреть и приговаривать: "Вот идет вдова Макдьюи" - это про тебя, а про Томасину: "Упокой ее, Господи!"
- Правда, Хьюги?
- Еще бы! - Он сам увлекся своей выдумкой. - И мы поставим надпись!
- Какую такую надпись?
- Ну вроде могильного камня. Сперва ставят дощечку… если спешат… - Его синие глаза загорелись, и, запустив пальцы в темные кудри, он медленно продекламировал: "Здесь лежит Томасина… зверски умерщвлена… 26 июля 1957 года".
Мэри Руа с обожанием глядела на него, а он говорил:
- Я скажу надгробное слово… "прах во прах возвратится…" похвалю ее… распишу, как ей хорошо на небе… Мы забросаем могилу цветами. Джеми опять залудит… и мы устроим поминки…
Мэри обняла его, склонившись над Томасиной.
- Вот и молодец! - сказал Хьюги, вытер ей лицо чистым платком и помог высморкаться. Потом он аккуратно отряхнул ее фартучек от листьев и травинок.
- Я ее возьму, - заторопился он. - Положу в коробку. Позову Джеми, соберу ребят. А ты беги, одевайся! Что за похороны без вдовы?
Она послушно побежала к дому, улыбаясь и плача. Больше всего ее умиляла фраза "Зверски умерщвлена".
8
Ветеринар Эндрью Макдьюи не видел похорон своей последней жертвы - он направлялся со своим другом, священником, на другой конец города, к слепому нищему. Немного раньше, часа в три, Энгус зашел в лечебницу, чтобы узнать, как здоровье собаки-поводыря.
- Что ж, - сказал ему Макдьюи, предвкушая восторг и удивление, - глаза я твоему Таммасу спас. Через три недели собака будет в полном порядке.
- Вот и хорошо, - ответил священник. - Так я и знал.
- Мне льстит, что ты так веришь в меня… - начал Макдьюи.
- Нет, - простодушно перебил его отец Энгус, - я не из-за тебя. Я…
- А я возьму у мамы накидку на голову, - подхватил Хьюги. - И Джеми будет играть на волынке! Он учился, очень здорово играет. Представляешь - в юбочке, в шапочке с лентами и дудит "Плач по Макинтошу".
Мэри Руа слушала как зачарованная. Глаза ее стали круглыми, словно монетки, и слезы на них высохли.
Хьюги говорил:
- Я тоже надену юбочку, накину плед на плечи, возьму кинжал и сумку… Все будут на нас смотреть и приговаривать: "Вот идет вдова Макдьюи" - это про тебя, а про Томасину: "Упокой ее, Господи!"
- Правда, Хьюги?
- Еще бы! - Он сам увлекся своей выдумкой. - И мы поставим надпись!
- Какую такую надпись?
- Ну вроде могильного камня. Сперва ставят дощечку… если спешат… - Его синие глаза загорелись, и, запустив пальцы в темные кудри, он медленно продекламировал: "Здесь лежит Томасина… зверски умерщвлена… 26 июля 1957 года".
Мэри Руа с обожанием глядела на него, а он говорил:
- Я скажу надгробное слово… "прах во прах возвратится…" похвалю ее… распишу, как ей хорошо на небе… Мы забросаем могилу цветами. Джеми опять залудит… и мы устроим поминки…
Мэри обняла его, склонившись над Томасиной.
- Вот и молодец! - сказал Хьюги, вытер ей лицо чистым платком и помог высморкаться. Потом он аккуратно отряхнул ее фартучек от листьев и травинок.
- Я ее возьму, - заторопился он. - Положу в коробку. Позову Джеми, соберу ребят. А ты беги, одевайся! Что за похороны без вдовы?
Она послушно побежала к дому, улыбаясь и плача. Больше всего ее умиляла фраза "Зверски умерщвлена".
8
Ветеринар Эндрью Макдьюи не видел похорон своей последней жертвы -он направлялся со своим другом, священником, на другой конец города, к слепому нищему.
Немного раньше, часа в три, Энгус зашел в лечебницу, чтобы узнать, как здоровье собаки-поводыря.
- Что ж, - сказал ему Макдьюи, предвкушая восторг и удивление, - глаза я твоему Таммасу спас. Через три недели собака будет в полном порядке.
- Вот и хорошо, - ответил священник. - Так я и знал.
- Мне льстит, что ты так веришь в меня… - начал Макдьюи.
- Нет, - простодушно перебил его отец Энгус, - я не из-за тебя. Я…
Макдьюи сердито рассмеялся.
- А, Боженька! Ясно… Знал бы ты, сколько раз мы теряли всякую надежду! Собака просто чудом осталась жива… - И он остановился, услышав, какое слово произнес.
Энгус Педди весело кивнул.
- Я о чуде и просил. Знаешь, у нас судят по плодам. А в тебе я, конечно, не сомневался. Пойдем скажем Таммасу, а?
- Иди скажи сам. На что я тебе?
- Он тебя просил: "Спасите мои глаза". Ты их спас.
- Вот как? А ты вроде только что говорил…
- Нет, это ты говорил. Ничего, не ты первый путаешь Бога с Его орудием. Пойдем, Эндрью, тебе полезно увидеть, как Таммас обрадуется.
Перед уходом они зашли поглядеть на собаку. Она лежала на чистой соломе, задние лапы ее были в гипсе, передние - в бинтах. Но глаза ее глядели зорко, острые ушки торчали вверх, и, завидев гостей, она забила хвостом по полу.
- Какая красота… - сказал священник.
- Не балуйте ее, а то привяжется, - обратился ветеринар к Вилли Бэнноку, хлопотавшему неподалеку. - Она приучена к одному человеку.
Таммас Моффат жил на другом конце города. Проходя узкими улочками, Энгус Педди услышал знакомые звуки и приостановился.
- Странно… - сказал он. - Где-то играют "Плач по Макинтошу", а сегодня нет никаких похорон.
- Померещилось тебе, - сказал Макдьюи, и они пошли дальше. Старый Таммас жил на втором этаже оштукатуренного дома, крытого толем.
На тротуаре играли дети; на трубе сидела одноногая чайка, белая с серым; на пороге стояла старуха в чепце, с метлой и совком.
- Таммас дома? - спросил отец Энгус.
- Дома, - отвечала старуха, - вроде не выходил.
- Спасибо. Мы к нему поднимемся, если разрешите. Доктор принес ему добрую весть насчет собаки.