Она захлопала глазами.
– Иногда мелькает мысль, что да. Это хохма?
– Нет. Если ты не дура, я тебя с ним познакомлю. Насчет хохмочек побеседовать. У тебя есть чувство юмора?
"Разумеется, есть", – всякая женщина выдала бы в ответ, как встроенную программу, но Вайоминг так не ответила. Она подумала, похлопала глазами и сказала:
– Это тебе самому судить, кореш. Что-то есть на замену. Мне по простоте хватает.
– Отлично, – я порылся в сумке, вытащил распечатку с сотней "хохмочек". – Читай. Скажи, какие смешные, какие нет, от каких на первый раз хихикнешь, а на второй – будто сырым тестом давишься.
– Мануэль, ты, поди-ка, самый странный мужик из всех, каких я видела, – потянулась она за рулоном. – Но это же распечатка с компьютера!
– Ага. Попался мне компьютер с чувством юмора.
– Ах, вот как? Этого следовало ожидать со дня на день. Всё остальное уже механизировано. Я должным образом ответил и добавил:
– Да вот всё ли?
Она принялась за просмотр.
– Будь добр. Не свисти, пока я читаю.
4
Пока я расставлял свою койку и стелил постель, было слышно, как Вай пару раз выдала хихикс. Потом я сел рядом, взял прочитанный ею рулон и начал читать. Хрюкнул пару раз, но на холодный взгляд хохмы были не слишком забавны, даже будь сказаны к месту и вовремя. Меня больше интересовали оценки Ваечки.
Она ставила на полях плюсы, минусы, иногда вопросительные знаки, большая часть имела пометки "не повт." или "мож. повт.", причем "мож. повт." было меньшинство. Свои оценки я ставил под ее. Расхождений было не слишком много.
Ко времени, когда я подошел к концу, она уже просматривала мои оценки. Закончили мы вместе.
– Ну, что скажешь? – спросил я.
– По-моему, ты грубиян и серая личность. Дивлюсь, как твои жены тебя терпят.
– Мама часто высказывается в том же духе. Но, Ваечка, оглянись на себя. Ты пометила плюсами такие, от которых робот покраснеет.
Она улыбнулась.
– Йес. Только никому не говори. На людях я преданная делу подпольщица и выше таких штучек. Как по-твоему, есть у меня чувство юмора?
– Не уверен. С какой стати у тебя минус против семнадцатого номера?
– Это против которого? – она развернула рулон и глянула. – Но ведь всякая женщина так поступила бы! Это не смешно. Сэ ля ви.
– Да, но ты глянь, как по-дурацки она выглядит.
– И вовсе не по-дурацки. А очень грустно. А глянь сюда. По-твоему, не смешно? Номер пятьдесят первый.
Никто из нас ни одной пометки не переменил, но я подметил правило: расхождения были насчет самых древних в мире сюжетиков для зубоскалов. Обнародовал. Она кивнула.
– Само собой. Я вижу. Манни, милый, не расстраивайся. Я давно уже не разочаровываюсь в мужчинах из-за того, чего в них нет и вовеки быть не может.
Я решил не развивать эту тему. Вместо этого рассказал ей про Майка.
– Манни, так ты считаешь, что этот компьютер живой? – в темпе спросила она.
– Что значит "живой"? – ответил я. – Не потеет, в туалет не бегает. Но способен думать и сознавать себя. Он живой?
– Трудно сказать, что я под этим понимаю, – признала она. – Есть же какое-то научное определение, разве нет? Что-то насчет реакции на внешние раздражители. И насчет самовоспроизводства.
– Майк реагирует на раздражители и сам любого раздражит. А насчет самовоспроизводства – оно в конструкцию не заложено, но дай время, дай комплектующие и окажи высококвалифицированную помощь, Майк себя воспроизведет, будьте нате.
– С тех пор, как я стерилизовалась, мне тоже нужна высококвалифицированная помощь, – ответила Ваечка. – И потребуется десять лунных месяцев плюс приличная масса лучших комплектующих. Но детишки выходят отличные. Манни, что не дает машинам быть живыми? Я всегда нюхом чуяла, что они живые. Кое-какие так и норовят лягнуть в чувствительное местечко.
– Майк этого делать не станет. Он не себе на уме, корысти в нем нет. Но он обожает хохмить и способен нечаянно выдать струю, и отнюдь не дыма. Как щенок, который не знает, что больно кусается. Он ни фига не знает. Нет, это я лажанулся, он знает до фига и больше, в сто раз больше, чем я, чем ты, чем любой на свете хмырь, живой или древних времен. И всё же кое-чего он не знает.
– Объясни получше. Я что-то не уловила. Я постарался объяснить. Каково Майк знает почти все книги на Луне, каково читает в тысячу раз быстрее, чем мы, и никогда ничего не забывает, если только не решит стереть, каково он способен логически безукоризненно рассуждать, каково он проницательно судит при недоборе данных – и всё же при том не знает, каково быть "живым". Она не дала договорить.
– Усекла. Ты говоришь, что он много знает и сходу петрит, но опыта нет. Как новенький, первый день на Валуне. На Эрзле он мог быть большой ученый с хвостом чинов и званий – а тут сущий младенец.
– Во-во. Майк – младенец с хвостом чинов и званий. Спроси его, сколько воды, химикалий и килоджоулей света необходимо для получения пятидесяти тысяч тонн пшеницы, он ответит, не моргнув глазом. А что смешно, что нет – ни бум-бум.
– Но большинство из его хохмочек вполне сносны.
– Те, которые он поймал на слух и вычитал с ясным указанием, что это хохмы; стало быть, их можно было занести в файл, что он и сделал. Но он их не понимает, потому что никогда не был "чуваком". Потом он стал их конструировать. И пошла жижа, – я постарался описать, как Майк, аж слеза прошибает, набивается в "чуваки". – Суть-то в том, что он одинок.
– Бедняжечка! Станешь одиноким, если всё время работать-работать, разбираться-разбираться, и всё, и никто никогда даже в гости не заглянет. Сурово, иначе не скажешь.
Тут я и выдал ей насчет обещания сыскать "недураков".
– Ты в силах с ним балакать, Вай? Причем не смеяться, когда он уморительно прет не в ту степь? Если начнешь смеяться, он заткнется и будет дуться.
– Манни, конечно, в силах! Когда-нибудь мы знатно потреплемся. Когда я буду в Луна-сити не как зайчик в диком лесу. Где он тут, бедняжечка-компь-ютер? В городском техцентре? Я плохо знаю, где тут что.
– Он вообще не в Луна-сити. Он на полпути через Море Кризисов. И ты к нему не пройдешь: пропуск нужен от Вертухая. Но…
– Стоп! На полпути через Кризисы? Манни, он один из тех, что в комплексе Главлуны?
– Никакой не "один из тех"! – стало мне обидно за Майка. – Он босс. Он прочих шамбарьером гоняет. Прочие – просто машины, приставки к Майку, как эта штука ко мне, – согнул я свою левую. – Майк ими управляет. Лично он ведет запуск с катапульты, это его главная должность – катапульта и телеуправление полетом. Но он же после здешней переналадки обеспечивает всю телефонную сеть Луны. И не только ее.
Ваечка закрыла глаза и прижала пальцы к вискам.
– Манни, Майк страдает?
– Страдает? Вряд ли, раз находит время хохмы изобретать.
– Я не про то. Он способен страдать? Чувствовать боль?
– Что? Нет. Страдать способен. Но чувствовать боль не способен. То есть, я так думаю. Нет, зуб даю, что неспособен. У него нет рецепторов болевых ощущений. Ты к чему это?
Она закрыла глаза и пробормотала:
– Господи, помоги мне.
Открыла и сказала:
– Манни, неужели не понимаешь? Ты имеешь вход туда, где он находится. Большинство лунтиков даже не имеет права сойти с трубы на этой станции, она только для служащих Главлуны. В зал главного компьютера допуск еще жёстче. Я спросила, может ли он чувствовать боль, потому что… потому что после твоих рассказов о его одиночестве мне его стало жаль. Манни, ты отдаешь себе отчет, как мало пластвзрывчатки надо, чтобы там сработало?
– Само собой, отдаю!
Я опупел, мне жуть как погано сделалось.
– Мы ударим сразу посте взрыва, и Луна будет свободной! Я тебе передам взрывчатку и запал, но сначала надо подготовить план действий и разверстать задачу. Манни, мне надо отсюда выбраться, придется рискнуть. Сейчас я намажусь…
Она привскочила.
Я пхнул ее на место грузовой левой. Ее удивил и себя удивил: аккуратненько пхнул, в пределах необходимого, и сверх того – ни-ни. Нынче-то иначе, но дело было в 2075, и женщину только тронь без ее согласия – на выручку мигом набежит жуткая хевра неженатиков, а шлюз радом найдется. Как хлопцы говорят, "судья Линч не дремлет".
– Сиди тихо! – сказал я. – Я-то последствия представляю. Это ты в упор не представляешь. Гаспажа, извините за такие слова, но если придется выбирать, взорвать Майка или ликвиднуть вас, то я ликвидну вас.
А Вайоминг ни чуточки не разозлилась. И впрямь как мужик в каком-то смысле. Что значит годы революционной дисциплины! При тем, что другую такую чувиху ищи-ищи – обыщешься.
– Манни, ты сказал мне, что Мкрум-Мизиичик погиб.
– Чего? – внезапный поворот сбил меня с толку. – Да. Наверняка. Ногу выше колена оттяпало, это точно. Смерть от потери крови в течение двух минут. Даже при хирургической операции это опасное место.
(Уж я-то в курсе; мне повезло, меня спасло могутное переливание крови; а рука – это хихоньки по сравнению с тем, что приключилось с Мизинчиком.)
– Мизинчик был одним из моих лучших друзей на свете, а уж тут-то просто самым лучшим, – спокойно сказала она. – На мой взгляд, он был идеал мужчины. Он был верен, честен, умен, благороден и смел. И предан Делу. Но ты видел, чтобы я убивалась по нему?
– Нет. Поздно убиваться-то.