* * *
Рассказывая об этом проекте, Шевцов вдруг увлекся и начал говорить о технических деталях, Ланской не перебивал. Он молчал и думал о другом. Он думал о том, что подобно Эпохе Возрождения, выдвинувшей великих мастеров искусства, эпоха, в которую жил Шевцов, дала великих строителей звездных кораблей. Их следовало бы назвать художниками, потому что в созданных ими кораблях - в каждой линии, в каждой даже мельчайшей детали - воплотился не только точнейший расчет, но и вдохновенное искусство, красота и дерзость.
"Скульптура может прожить тысячелетия, - думал Ланской. - Звездный корабль стареет через тридцать лет. Разные судьбы у этих творений человека… Впрочем нет. То, что строитель вложил в свой корабль, не исчезает и через тридцать лет. Оно просто обновляется и возрождается в новом, еще лучшем корабле. Ни одна - подлинно великая - находка не пропадает. Так в искусстве, так в технике"…
Свет ползет со скоростью триста тысяч километров в секунду. Но мысль, наверное, быстрее света. В этот момент Шевцов подумал почти о том же, о чем думал и Ланской.
- Здесь, у чертежной доски, - сказал Шевцов, - не было чувства одиночества. И те только потому, что работа отвлекала. Нет, дело даже не в этом. Чтобы решить задачу (а проект - это сотни связанных между собой задач), мне приходилось вспоминать с самого начала - с первых искусственных спутников, с первых космических ракет… Я анализировал, сравнивал, отбирал лучшие решения, иногда спорил… Рядом со мной - пусть незримо - были люди; они советовали, предостерегали, возражали… Если в такие минуты я думал о черной пыли, то только со злостью. Она мешала нашим кораблям. Она могла погубить и этот корабль, который я чертил на листе ватмана… Черная пыль! Каждые шесть часов я включал электронную машину. Помигивая контрольными лампами, машина обрабатывала показания приборов и отвечала мне своим противным голосом: "Черной пыли нет…" Но однажды… По странной прихоти судьбы это случилось в день моего рождения…
* * *
Шевцов ходил по кают-компании "Поиска".
Голубой пластик, покрывавший пол каюты, глушил тяжелые шаги. Перегрузка (корабль летел с ускорением) удвоила тяжесть - и каждый шаг требовал больших усилий. Шевцову казалось, что он передвигается по дну невидимого, но плотного океана, преодолевая сопротивление воды. Постепенно он привык к перегрузке.
От стены до электронной машины было восемь шагов. От машины до стены - двенадцать. Когда Шевцов шел к машине, он невольно удлинял шаги: смотреть на серую машину не хотелось. Возвращаясь от машины к стене, Шевцов укорачивал шаги, потому что на стене висел портрет девушки - и все в этом портрете было особенное.
Шевцов со своей вечной манерой анализировать давно определил, что это особенное - в контрастах: узкий овал лица - и широко расставленные большие глаза; легкость, хрупкость, почти воздушность - и сила в крутом повороте головы; тонкие, совсем еще детские косички - и строгий, немного грустный взгляд…
Он шагал по кают-компании и думал о том, что глаза удивительные - словно озера, пронизанные солнечными лучами. Он попытался найти объяснение и этому, но неожиданно, отодвинув аналитические соображения, из глубин памяти выплыли старые строки:
Ты не от женщины родилась:
Бор породил тебя по весне,
Вешнего неба русская вязь,
Озеро, тающее в светизне…
Звонок - острый, как удар ножа, - вспорол тишину. Шевцов остановился, все еще глядя на портрет. Вновь зазвенел звонок - настойчиво, тревожно. Перепрыгивая через ступеньки, Шевцов взбежал наверх, в рубку. На приборном щите, под циферблатом интегрального термометра, горела красная лампочка. Стрелка отклонилась на три сотых градуса. Интегральный термометр показывал среднюю температуру на внешней поверхности бортов корабля. Повышение температуры могло быть вызвано и случайными причинами: лучевым воздействием, каким-нибудь местным перегревом. Но Шевцов уже чувствовал: это - черная пыль.
Он спустился вниз, к электронной машине. Включил ее. И услышал жесткий голос - ему почудились в нем злорадные нотки:
- Черная пыль…
Тогда он вернулся в рубку. Здесь, на пульте управления, в стороне от обычной клавиатуры, были две красные клавиши. Шевцов помедлил - и нажал одну из них. Созданное им средство защиты от черной пыли вступило в действие.
Это был свет. Яркие лучи света зажглись за бортом "Поиска", концентрический световой пучок ринулся вперед, сметая своим давлением ничтожные по размерам частицы черной пыли и расчищая кораблю дорогу… Так, во всяком случае, предполагал Шевцов. Так должно было быть по расчетам.
Шевцов сидел в мягком амортизационном кресле и ждал. Стрелка интегрального термометра не возвращалась к нормальному положению. Она медленно, но упорно карабкалась вверх. Температура продолжала увеличиваться.
Тогда Шевцов нажал вторую клавишу. Включились резервные светильники. И снова надо было ждать. А стрелка термометра никак не хотела вернуться вниз, к зеленой черте.
Шевцов подошел к приборному щиту и долго смотрел на дрожащее острие стрелки, "Врет прибор, - подумал он, - Свет нагревает металл. Свет, а не черная пыль!"
Он снова опустился вниз, к электронной машине. Быстро мигая красными сигнальными лампами, машина внятно произнесла:
- Черная пыль. Частицы сконцентрировались, стали крупнее. Свет не отталкивает их…
* * *
Шевцов продолжал рассказ. Он не видел, как Тессем вышел из комнаты и вернулся с бутылкой рислинга. Тессем налил вино - Ланскому и себе - и сказал:
- За тех, кто в Звездном Мире!
Они подняли бокалы, а Шевцов продолжал рассказ, потому что радиоволны ползут очень медленно, и он еще не слышал, что тост был за него. За него и за всех, кто сейчас вместе с ним, шел сквозь мрак навстречу далеким солнцам.
- Не надо было пускать тебя, Шевцов, - сказал Тессем, поставив бокал. - В таких случаях роботы справляются лучше. Они не волнуются.
Тессем поскребывал свою курчавую бородку: должно быть волновался.
* * *
Итак, машина внятно произнесла:
- Черная пыль. Частицы сконцентрировались, стали крупнее. Свет не отталкивает их.
Шевцов допускал, что пылезащитная установка может капризничать. Однако этого он не ожидал. Еще не сознавая всей глубины опасности, он подумал: надо что-то делать. И он отдал команду электронной машине - исследовать черную пыль, точно определить ее концентрацию, состав, свойства…
Он ходил по кают-компании. "Ну, хорошо, - сказал он себе, - пока ничего не произошло. Меня послали осилить эту пыль и я ее осилю. На "Каравелле" и "Неве" не было такой аппаратуры, какая есть у меня. А это - главное". Это не было главным, он понимал, но не хотел признаться. "Ничего не произошло, - повторил он. - Пусть машина исследует пыль. Пока я буду думать о другом". И он заставил себя думать о другом. Может быть, сказалась свойственная ему методичность. Может быть, наоборот, это было озорство. Но Шевцов заставил себя вспомнить стихи - те самые стихи, которые прервал звонок интегрального термометра.
Шевцов стоял перед портретом и, не думая о черной пыли, смотрел в отсвечивающие голубым ледком глаза:
Ты не от женщины родилась:
Бор породил тебя по весне,
Вешнего неба русская вязь,
Озеро, тающее в светизне.
Не оттого ли твою красу
Хочется слушать опять и опять,
Каждому шелесту душу отдать
И заблудиться в твоем лесу…
Нет, это было не озорство. Не методичность и не сентиментальность. Каждая строчка стихов отвергала растерянность и наполняла сердце тем уверенным спокойствием, которое нужно было для схватки с черной пылью.
- Ты сказал - роботы? - переспросил Шевцов и покачал головой. - Нет, Тессем. Когда машина закончила обработку данных о пыли, я выбил на клавишах вопрос: "Как избежать пылевой коррозии?" И знаешь, Тессем, что ответила машина? Она сказала: "Тормозить". В этом был определенный смысл. Давление света в какой-то степени все-таки уменьшало интенсивность коррозии, К тому же и концентрация пыли нарастала сравнительно медленно. Машина недурно придумала - тормозить. Пожалуй, я бы успел погасить скорость прежде, чем черная пыль съела бы корабль… Даже наверняка успел бы. Но я не мог согласиться с машиной. Хотя, признаюсь, мне почему-то стало жалко ее. В конце концов она не виновата, что у нее такой противный голос. Ведь это мы ее сделали, люди. И это мы научили машину строить логические схемы и не научили думать о людях. Я отстучал на клавишах: "Глубокоуважаемый шкаф! Ты заботишься только о своей лакированной шубе. А меня послали, чтобы осилить эту проклятую черную пыль. И если твоя электронная башка не придумала ничего умнее, чем спасовать, то черт с тобой! А за данные о пыли - спасибо". И знаешь, Тессем, машина долго моргала своими красными глазами, а лотом бесстрастно сказала:
- Не понимаю. Надо тормозить.
Но я уже не обращал на нее внимания. Машина дала мне подробные сведения о черной пыли - и я думал.
Там, на Земле, мы еще плохо знали черную пыль. Поэтому Исследовательский Совет, обсуждая вопрос о полете, допускал возможность непредвиденных осложнений. В сущности, я летел, чтобы выяснить, какие могут быть осложнения, и найти способы борьбы с ними. Но произошло нечто иное. "Поиск" столкнулся с такой разновидностью черной пыли, о которой раньше не знали. Теперь уже не могло быть и речи о том, чтобы скорректировать имеющуюся на корабле защитную аппаратуру. Нужно было отыскать совершенно новые средства защиты.
С самого начала полета я много думал о черной пыли. Подобно шахматисту, я старался рассчитывать на несколько ходов вперед… Но ход, сделанный черной пылью, оказался неожиданным. Все заранее подготовленные варианты пришлось сразу оставить.