Всего за 49.9 руб. Купить полную версию
- А обязательно ли? В тот раз мы ведь сами вольны были решать - да или нет. И достаточно было позвонить по телефону и сказать "нет"…
- Господи, какое прекрасное было время, только мы этого не понимали. Повернуть время… Да ты смеешься просто: разве это нам под силу?
- Понимаешь, - сказал он, хотя только что совсем не собирался заговаривать об этом: тут нужно было еще хорошенько подумать самому, поразмыслить, взвесить… Но, как это бывает порой, когда разговариваешь с женщиной, - слова, мысли выскакивают на свет, даже не успев спросить у тебя разрешения. - Понимаешь, мне вот что показалось… Нам всем сейчас тот поворот времени, во вторую жизнь, что произошел когда-то, представляется чем-то единым, мгновенным: кто-то нажал на кнопку - и сразу во всей вселенной все пошло задним ходом. Но на самом-то деле все могло быть и не так, и очень вероятно, что именно не так было, не везде одновременно, а - по частям: где-то началось - в одном или нескольких местах - и стало расходиться, шириться, пока не охватило наконец весь белый свет…
- То есть тут время шло уже назад, а в городе, скажем - еще в прежнем направлении?
- Невероятным кажется, правда? Мне и самому сначала так показалось. Но вот я подумал как следует и решил: а ведь могло быть! Может и с одного человека начаться, если он духом очень силен, но мы с тобой не такие, в одиночку нам ничего не сделать, а вдвоем - может быть, и получится…
- Что же мы должны вдвоем сделать?
- А мы уже сделали. Вот то, что с нами было. Ты ведь меня ненавидела в те минуты, ты сама призналась; скажу откровенно: и я тебя тоже. Сильно ненавидел. Вот тут и могло что-то произойти. Не получилось. Значит, мало еще ненавидели, не было еще такого уровня чувства…
- Чувства, ты сказал?
- А разве ненависть - не чувство? Любви между нами уже маловато осталось, а вот ненависть растет, и как знать - вдруг к следующему разу…
- Смиримся мы к следующему разу, вот что, - сказала Ада грустно. - Мы всегда в конце концов со всем смиряемся.
- Как знать…
- Были же и до нас люди с сильными чувствами - почему же ничего не произошло?
- А это всегда так, - ответил Зернов. - Ничего не происходит до того самого момента, когда что-нибудь вдруг происходит. Думай об этом. И не примиряйся с тем, что у нас было. Ненавидь. Старайся! Может быть, хоть так…
- Вот сейчас мы расстанемся, - сказала Ада, - пройдет немного времени - и снова начнет вспоминаться все хорошее, что у нас было, а плохое - смажется, расплывется… Трудно.
- А ты думаешь, мне легко? Я ведь понимаю: удастся нам это, повернет время снова назад - пусть даже только для нас двоих сначала, - и расстанемся мы с тобою навсегда в жаркой ненависти. А думаешь, это не горько? Я вот себя все время старался убедить: да ничего не было, так, шуточки, технический пересып - не более того… А ведь на деле не так, не просто так, не от скотства шло…
- Я знаю, - тихо сказала она.
- И у тебя тоже, я прекрасно понимаю. Так вот, мы, в общем, ведь друг другом жертвуем - хотя, начнись снова прямая жизнь, кто знает - и были бы счастливы… И не только мы, но и другие - те, например, кому я мешаю и в жизни, и в любви… И я на такую жертву готов. А ты, чтобы тяжко тебе не было, не забывай этого чувства, ненависти ко мне, насильнику, не забывай, лелей, подогревай - пока… пока что-то не получится.
- Я постараюсь… - не сразу проговорила она. Они подошли к стоявшему на остановке автобусу, Ада села и машина укатила. Зернов глядел ей вслед. Ему предстояло побыть здесь еще полчаса - до следующего автобуса. Зернов чувствовал в себе пустоту. Казалось, все, что было в нем, - все выплеснулось в пароксизме ненависти и отвращения - к женщине и к самому себе, пожалуй, даже в первую очередь… Пытался думать о чем-нибудь другом - но мысли ворочались медленно, лениво, как будто увязали в смоле. А это верно, пожалуй, - думал он, - что не обязательно везде сразу… Никогда в мире все не начиналось и не происходило везде сразу, но - шаг за шагом… Я думал, что вселенскую задачу на себя взвалил, но теперь выходит, что не так: мне надо себя на правильные рельсы поставить, показать, что - можно, а другие и сами постараются. Самого себя, вот что. А это уже как-то проще, сейчас-то мне вроде бы помогли разобраться в том - каков я на самом деле, а не просто по тексту автобиографии для отдела кадров… Да, теперь, пожалуй…
Вдалеке на дороге показался автобус, и Зернов машинально - как и всегда - пошарил в кармане в поисках мелочи. Мелочь была на месте, но пальцы продолжали искать еще что-то. Что это они? - не сразу понял Зернов, и вдруг его осенило: ключ! Ключ от квартиры ведь лежал тут, в этом самом кармане, совершенно точно, еще в автобусе, когда ехал сюда, Зернов убедился в этом. А сейчас вот его не было… Но ведь не мог он никуда деваться, не положено ему было, в прошлой жизни Зернов ключей не терял, никогда такого с ним не случалось… Так что же? Мог выпасть из кармана, когда я швырял плащ наземь, и Ада раздевалась рядом… Мог? А как же течение времени? Вторая жизнь - как? Неужели? Неужели все-таки что-то состоялось? Господи, счастье какое - ключ потерял!
Тут надо было кричать "ура!", прыгать, танцевать, через голову кувыркаться; но до такой степени послабление второй жизни не распространялось, и Зернов в неподвижности дождался подкатившего автобуса и достойно ступил на подножку. Ключ валялся там, в лесу, в укромном местечке. Когда-нибудь, в новой жизни, найдет Зернов эту медяшку и отдаст оправить в золото, во всемирном музее будет этот ключ лежать под колпаком из пуленепробиваемого стекла, и охранники будут стоять рядом, с автоматами наперевес. Шутка ли: ключик, которым отперты были ворота в новую жизнь…
Автобус был пригородным, с кондуктором. Зернов остановился, вытащил горсть мелочи, чтобы найти двадцать копеек. Ключ вместе с пятаками лежал на ладони. Ключ. Здесь. Вот он. Показалось. Ничего не случилось. Ничто ни к чему не приведет. Все впустую…
Он заплатил, взял билет, сел; все - машинально, не думая, не отдавая себе отчета. Другое было в мыслях.
Ключ; он все это время находился в кармане? Но ведь пальцы шарили усердно… А может быть, он исчез - пусть на краткое время, но все же исчез?.. Автобус шел мимо стройки, долгошеий кран снимал уже отрезанную сварщиком железобетонную панель с оконным проемом, чтобы плавно опустить ее на решетчатый скелет панелевоза, терпеливо дожидавшийся внизу. Разбирали очередной дом, не один - много домов разбиралось, город съеживался, и деревенские домики уже возникли и еще будут возникать там, где дорожные машины, разъезжая, снимали совсем уже гладкий, неезженый асфальт. Ну-ка попробуй, как бы говорила вторая жизнь, ну-ка схватись со мною, ты, пигмей, без моего согласия и пальцем не шевелящий… Я, вторая жизнь, я - бог твой, потому что воистину без моего ведома ни один волос не упадет с твоей головы… Все во мне, и ты, ничтожный, во мне, и не как птичка в клетке, а как заключенный в каземате. Хочешь удрать от грехов своих, мелочь ты мерзкая? Нет уж, умел воровать - умей и ответ держать и убирайся в свой измышленный крохотный затхлый мирок, а о большем и не мечтай, потому что вот уже скоро я подброшу тебе собрание, где ты выступишь против директора, - а люди-то уже заранее все знают, - а потом усажу тебя донос писать - и напишешь как миленький, - а ночью заставлю жену насиловать, вот именно так, хотя она сопротивляться и не будет, а пройдет еще несколько деньков - и ты эту твою Аду тоже поедешь насиловать, и никто вас не увидит - кроме меня; но уж я-то буду глядеть и посмеиваться: что задумал, слизь вечности… Меня осилить?
Зернов сидел и слушал это - неслышимое, но явственное; однако же, ко всем его прелестям, он еще и упрям бывал порой, как осел. И сейчас эти угрозы и насмешки не усугубили его горечи по поводу некстати обретенного ключа; наоборот, он про ключ и забыл как-то, столь же беззвучно отвечая: ну ладно, пошутила шутку, самодержица всемирная? Ну, радуйся, радуйся; однако же еще не вечер. Ты ведь тоже ничего не можешь: ни дня жизни у меня не отнимешь и над здоровьем моим более не властна, коли уж один раз выпустила; думаешь, в этом сила твоя? Нет, ошибаешься, во всякой силе и своя слабость, у каждого Ахилла своя пята, у меня еще сорок восемь лет впереди, из них, считай, тридцать, если не более, - активных, сознательных; и вот тридцать лет я тебя всячески пробовать буду - и на излом, и на разрыв, и на сжатие, - а ты против меня бессильна, все заботы взяла на себя, а над мыслями моими ты не хозяйка, хотела бы - да не можешь. И я найду, все равно найду, кое-что я ведь и сейчас уже понял, а за десятки лет еще много пойму - да и люди помогут, многие уже сейчас тебя не хотят, а другие еще верят в твою доброту - но и до них дойдет - разве что если кто-то совсем уже душу человеческую в себе затоптал, тот не поймет, а до остальных дойдет, дойде-ет! И вот тогда-то…
Пора уже было выходить - идти в издательство, в свою редакцию, свой кабинет, передвигать бумаги с места на место, что-то как бы читать, как бы отдавать распоряжения, как бы ходить в отделы - плановый, производственный, рекламы, - а на самом деле думать, думать, думать, чтобы придумать наконец когда-нибудь. Он больше не позволял себе верить в то, что - не придумает. Не могло быть такого. Не могло.