Всего за 299 руб. Купить полную версию
- А с другой стороны, какую уж такую ценную мысль тебе не дают донести из Киева до российской общественности? Она у тебя есть, эта мысль? Если честно?
Веригин на какое-то время призадумался, видимо, прикидывал, достоин ли я этого самого откровения. Похоже, кое-что внушающее доверие во мне еще было.
- У меня ощущение, что там, в России, вообще не понимают, что тут происходит, - сказал он. - Не понимает никто. В том числе на самом верху. И потому столько глупостей и ошибок. Но что поделаешь, если наши ребята, облеченные властью, просто не представляют себе, что такое национальный вопрос?! То есть они про это слышали, конечно, но никогда не щупали по-настоящему, собственными пальчиками. А тут, извините, самому нужно за вымя подержаться, самому в этом пахучем навозе повозиться. Ты думаешь, они представляют себе весь этот клубок фобий, страхов, комплексов, маний, которые складывались веками? Оттачивались до неуязвимого совершенства? Как же! Не знают они, что это такое, не пробовали! И потому не могут знать, что тут вот, на Майдане, на самом деле происходит.
Мои наводящие вопросы Женьке давно уже не требовались. Так что мне оставалось только слушать.
- Как всякая революция, это "помаранчевое" действо не поддается какому-то единому определению. Тут много всего намешано - и хорошего, и подлого, и правды, и вранья… Но есть главный смысл происходящего. Есть ядро. Есть суть, которую превозмочь уже будет невозможно, чем бы все ни закончилось. Ты пойди на Майдан, и тебе все будут радостно объяснять, что там нет ничего антироссийского. А тем более - антирусского. Что тут половина людей с русскими фамилиями, а чуть ли не все говорят по-русски. И все это так, но… Но просто они не хотят больше быть русскими и с русскими. Всего-навсего. Они отказываются от русской судьбы, от ноши русского человека. От его тягот и долгов, от проклятий и торжеств, от святынь и преданий! Отказываются окончательно. Напрочь! Уже навсегда. Они хотят быть другими людьми. Больше того, убеждены, что они уже другие. Не убеждены даже, а - верят. А с верой спорить бессмысленно.
- Но верить можно и в ересь, и в дьявольские наущения, - сказал я, чтобы немного разрядить обстановку.
- А ты попробуй сначала отлучи их от истинной веры! - непримиримо возразил Веригин.
- Ну… Дьявольские наущения обычно торжествуют, когда истинная вера теряет свою неотразимость и на ее месте в душах и умах образуется пустота.
Мне просто было говорить с Веригиным, потому что все эти материи мы не раз проходили с отцом. Так что мысли мои были уже достаточно отточены.
- Конечно, когда на Майдане называют себя подлинными европейцами, это блажь и самообман…
- А в чем же правда? - автоматически задал я извечный русский вопрос.
- А правда в том, что они не хотят сейчас быть с русскими. Теперь здесь модно и стильно быть украинцем. То есть быть не русским, даже если ты русский и твой родной язык русский. Потому что быть русским - значит быть зачумленным выродком, волком позорным, от которого все приличные люди отворачиваются и бегут. Которого в Европу не пускают! И этому уже ничего нельзя противопоставить.
- Тебя, я смотрю, все это достало по-настоящему?
- Представь себе! А как еще я, русский человек, должен на такое реагировать?
- Но все тут шло к такому исходу уже давно. Просто у нас знать не хотели, что тут творится. Не до того было.
- Пожалуй, - вдруг резко поскучнел Женька. - Давай допьем и поскакали. Мне отписываться надо.
С ним всегда было так - ни с того ни с сего он в диком раздражении уходил в себя, и нельзя было понять, чем ты его задел. Он обижался на какую-нибудь ерунду так глубоко, как обычный человек обижается лишь несколько раз в жизни, когда ему вдруг откроется вся паскудная и неумолимая безнадежность его судьбы. Кому-то для этого надо пережить крушение всех надежд или великую несправедливость, а Веригин видел знаки непоправимой беды в дурацких мелочах и впадал в отчаяние от пустяков. К счастью, он сам знал за собой эту слабость и умел с ней справляться. Вот только не каждый раз.
- Ну что, москали, загрустили? Ишь, имперские души, нахохлились!
Здоровенный усатый мужик стоял у нашего столика и смотрел на нас весело и нагло. Не хватало еще пострадать в чужой революции, подумал я, и на всякий случай подтянул вытянутые под столом ноги. Вдруг придется резко подниматься.
- А, привет, Павло! - Веригин протянул усачу руку. - Давай садись!
- А ты думаешь, я не сяду, - хохотнул Павло. - Еще как сяду, да еще и выпью за ваш счет!
Мне вдруг показалось, что Веригин пригласил этого развеселого забулдыгу только потому, что ему стало тягостно со мной. К собственному удивлению, я почувствовал себя задетым.
Павло смотрел на меня с откровенным любопытством хорошо выпившего человека.
- Тоже журналюга? - спросил он Веригина, кивнув в мою сторону. И ухмыльнулся: - Приехал разоблачать тайны оранжевой революции? Сколько палаток на Крещатике куплено за американские деньги? Сколько иностранных инструкторов командует на Майдане?
Веригин с коварной улыбкой посмотрел на меня.
- Вот в такой обстановке приходится работать, - засмеялся он. - Отстань от него, Павло. Что-то он хочет разоблачить, чует мое сердце, только не говорит, что именно. Но я думаю - не революцию вашу. Давай выпьем лучше.
Мы выпили, и Павло снова уставился на меня. Похоже, я ему все-таки не понравился.
- Ты только не думай, что я националист упертый, бандеровец! - серьезно сказал он. - У меня мама - русская, из Сибири.
- А у меня папа - родом из Киева, - сказал я. - И я в Киеве родился. Родом отсюда. И что из этого следует?
Он внимательно и трезво посмотрел на меня. Глаза у него были хорошие - внимательные, насмешливые, но не злые.
- А то, что я понять не могу, почему до вас в России ничего не доходит? Вот я голосовал за оранжевых и на Майдане каждый вечер стою. А если кто меня спросит, как я отношусь к Ющенко, знаешь, что отвечу?
Я покачал головой. Откуда мне знать такие подробности?
- Так вот я отвечу: "Скорее отрицательно". Я не верю, что он такой правильный и сильный. Да я, если хочешь знать, вообще большинство оранжевых не перевариваю. Но все то, что оказалось приемлемо для русских, для нас сегодня не годится. Никак.
- Что же такого неприемлемого для вас приемлемо для русских? - вежливо спросил я.
- Многое… Всякая там покорность, преемники, вертикаль власти, вера во враждебное окружение… Нам это не нужно. Мы теперь хотим жить по-другому. Ты думаешь, я имею что-то против России? Да упаси боже! Для меня Россия роднее и ближе, чем какая-то Польша или Америка. У меня полно друзей в Москве. Но вот я голосовал за оранжевых и снова буду голосовать за них, хотя и не очень им верю… Ох, суки, обманут, как пить дать, обманут! И многие так думают. А эти, ваши хреновы политтехнологи?!. - Павло вдруг даже кулачища свои непомерные сжал от злости. - Ты знаешь, как они себя тут вели?
- Кто они?
- Эти ваши мордоделы и советники. Они на нас как на быдло смотрели - что хотим, то и сделаем с вами. На кого покажем, того себе на шею и посадите. Ты пойми, это же было оскорбление страшное! После такого человек не может жить по-прежнему. Не должен жить, если он человек! Ну, это как женщину изнасилуют зверски или хлопца безо всяких причин жестоко изобьют или опустят… То есть случается что-то, после чего ты должен жить иначе. Потому что с этим жить по-прежнему нельзя! Надо как-то реагировать. А если не отреагируешь, то считай - ты умер. И тогда даже самоубийство не выход. Какое самоубийство, если ты уже умер до этого?
Надо признать, что его речь, хотя и не ласкала слух русского человека, живущего в Москве, была очень страстной. А главное, он, как Робеспьер, искренне верил в то, что говорил.
- И пусть нам будет плохо, пусть не будет света и газа, которые Россия перестанет давать, если мы проголосуем не так, пусть будет жуткая инфляция, я все равно не соглашусь! Уеду в деревню к бабке, залезу в погреб, достану тушенку и горилку, буду сидеть при свечах. Вот такой я упрямый хохол. И нас таких - большинство. Может, это у нас такой климат, но вот не любим мы, когда москаль нас чему-то пытается учить. Не любим, и все. Учить москалю нас нельзя.
- Понимаю, - миролюбиво сказал я, пытаясь успокоить распалившегося собеседника. - Москалям нельзя, а американцам можно. На более чем нахальное вмешательство их в ваши выборы вы почему-то никак не реагируете и стараетесь даже об этом не говорить. А зря!
После этих слов Павло недовольно прищурил глаза, потом махнул рукой и, скорчив хитрую морду, продолжил:
- Мы про себя сами все знаем и понимаем. Но москалю над нами шутки шутить нельзя. Не дозволено.
Судя по всему, этот Павло был неплохой мужик.
Когда он вернулся к своему столику, я спросил Веригина:
- Он - кто?
- Коллега, - туманно пояснил Веригин. - Довольно известный здесь телеведущий. Теперь ты представляешь, чего я здесь наслушался? У меня с ними уже комплекс неполноценности развивается. Скоро глаза буду в сторону отводить, как нашкодивший кот!
- Ладно, не преувеличивай.
Веригин вдруг проницательно посмотрел на меня:
- Слушай, у тебя, что ли, дело ко мне какое? А? Что ты какой-то не родной, а? Давай колись до самой жопы, и Родина будет иметь к тебе снисхождение.
Это была заслуженная шутка наших, может быть, лучших времен. По таким шуткам признаешь своих.
- Вообще-то надо поговорить, - признался я. - Серьезно.
- Ого, какие мы стали таинственные! Ну, давай попробуем. Только попрошу без методов интенсивного допроса. Знаю я вас, наследничков господина Вышинского.
- Когда увидимся? - спросил я уже на улице.
- Звони на мобильник, - ответил он.