8
Прошу простить за откровенность, но ужас непроизвольной дисминуизации подстерегал меня именно в минуты интимной близости, а это, согласитесь, смелости не прибавляет.
Напряжение, которое я испытывал в момент ухода в малый мир, имело глубинную биологическую природу того же уровня, что и инстинкт продолжения рода.
Вот почему, когда я видел женщину, которая мне нравилась, меня охватывало мучительное желание дисминуизироваться, спрятаться в складках ее одежд, и это привносило в мои отношения с прекрасным полом сковывающую сложность.
Мой детский кошмарный сон о тараканьих играх на парте постепенно был вытеснен другим, взрослым и оттого еще более жутким.
Если верить Максиму Горькому, нечто подобное мучило Льва Толстого.
Будто бы я, дисминуизированный почти до предела, спускаюсь от колена вниз по обнаженному бедру лежащей молодой женщины, а она, приподняв голову, с ласковой улыбкой следит за моим продвижением.
Я знаю, чего она ждет, я сам спешу туда же, но, увы, дорога для меня слишком длинна. И вдруг прекрасное лицо женщины по-кошачьи искажается, глаза бешено скашиваются к вискам, и, обнажив острые зубы, она начинает злобно шипеть…
9
По зрелом размышлении я пришел к выводу, что мой дар не просто бесполезен, но смертельно опасен: подобно эпилепсии с ее внезапными приступами, он угрожает моей жизни и моему социальному положению.
В самом деле: что я от него имею, кроме страха перед животными, стыда перед женщинами и неспособности дружить?
Ничего.
Следовательно, первейшая задача моя - по возможности забыть о нем, как о детской болезни, как о невидимой ветрянке, которая была и бесследно прошла.
Увы, многократные опыты над собою сыграли пагубную роль: проклятый дар врос в меня, стал частью моего естества, и забыть о нем я имел меньше шансов, чем шестипалый - о лишнем пальце на ноге.
Значит, надо научиться управлять своим состоянием, установить над собою жесткий, абсолютный контроль.
Запретить себе делать это. Внушить себе, что это глупо и стыдно. Думать - можно, пожалуйста, размышляй сколько угодно, но ставить над собою опыты - не смей.
Это было, поверьте, непросто: создалась уже навязчивая привычка, стоило только остаться одному.
На реализацию этого запрета я бросил все свои силы, все свои душевные ресурсы. Округленно говоря, растоптал в себе то, что меня от других отличало.
Жить стало легче, хотя и скучнее.
Впрочем, я не давал себе тосковать: с беспощадной методичностью предписывал всё новые и новые мышечные и умственные нагрузки.
Раз уж я такой, как все, и ничем особенным теперь не выделяюсь, - значит, надо выделиться, надо отличиться, надо обыграть сверстников на их собственных полях.
Если школу кончать - так с медалью, физмат - так уж с красным дипломом, работу найти не просто в Москве, но в своем университете. И если уж быть вузовским преподавателем, то непременно остепененным.
10
Физику я выбрал тоже из стремления превозмочь свой проклятый дар. Если понять означает преодолеть, то я должен разобраться в физической природе того, что со мной происходит.
Понять не "как это делается", а "почему это в принципе возможно".
В старших классах и на студенческой скамье я много об этом размышлял.
Вот примерный ход моих тогдашних размышлений (излагаю грубо, вкратце и вчерне).
Если всё, на что я способен, только кажется мне, то тогда я психически болен.
Но в таком случае и котенок Тишка, единственный в мире живой свидетель дисминуизации, - тоже душевнобольной, что, простите, навряд.
И моя мама, державшая в руках мини-будильник, - совершенно здравомыслящий человек.
Кстати, будильничек до сих пор исправно ходит и очень мелодично звонит.
Значит, что?
Значит, материальные, в том числе и живые объекты при определенных условиях (не будем уточнять, при каких) могут менять свою массу, полностью сохраняя структуру и все остальные свойства.
Допускают ли это физические законы?
Допускают: любому ребенку известно, что масса зависит от скорости ее движения и что при достижении скорости света, к примеру, масса космонавта должна стать бесконечно большой.
Что при этом случится с разумом космонавта - релятивисты понятия не имеют. Так и отвечают: "А хрен его знает".
Мировая общественность как-то свыклась с этим наглым ответом, а по сути махнула рукой.
И напрасно.
Взять бы их за грудки, встряхнуть хорошенько и спросить: "Так во что превратится космонавт, достигнув скорости света? Может быть, в световую вспышку? Так и скажите".
Не скажут, потому что не знают.
А не знают потому, что всё это чушь.
Скорость тут ни при чем.
Все мы вроде бы летим сквозь пространство с гиперсветовыми скоростями, складывающимися из скоростей Земли, Солнечной системы, нашей Галактики, метагалактики, да и всей тряхомундии в целом. Но никто не размазывает свою массу по пространству. Потому что никто не летит никуда. Даже космонавты-астронавты, никуда они не летали и не полетят, лучше б не морочили людям голову.
Неподвижных тел в природе нет. Как и подвижных.
Придорожный валун, который лежит на своем месте испокон веков, на самом деле тоже летит вместе с нами.
Да и не валун это вовсе, а всего лишь комбинация волн.
Как и я, как и вы, господа: все мы - прихотливые сочетания волн.
Вообще вся материя - это волновое движение. Рябь, летящая по бесконечной зеркально ровной глади.
По глади вакуума.
И на самом-то деле не летящая никуда.
Никаких заданных размеров материя не имеет.
То, что мы называем ее размерами, - всего лишь частота и амплитуда волновых колебаний, которая поддается воздействию любых импульсов, в том числе и сверхслабых.
Впрочем, об этом я могу рассуждать часами.
И не только рассуждать: две моих статьи на эту тему напечатаны были в университетских ученых записках.
- Что это вы, Анатолий Борисович, накропали такое заумное? - с досадой сказала мадам завкафедрой. - Прочитала - и ничего не поняла.
- Кому надо - те поняли, - ответил я.
И это была чистая правда: видные физики-теоретики откликались на мои публикации очень благосклонно.
Передо мной открывался путь в целевую аспирантуру, в докторантуру, да что там - просто в большую науку.
Но о научной работе пришлось позабыть, поскольку в скором времени вся жизнь моя пошла кувырком.
Да, пошла кувырком. По вине проклятого дара.
Глава третья. Падение
11
У нас на кафедре появилась новая лаборантка, девушка необычайной, неземной красоты - по крайней мере, я так думаю до сих пор, хотя повидать и пережить успел многое.
Женская красота, знаете ли, не есть понятие объективное, это чье-то (иногда массовое) представление о красоте.
Так вот, внешность Ниночки в точности соответствовала моему личному представлению о том, что такое неземная женская красота.
До малейших деталей, включая даже такие тонкости, как соотношение разреза глаз и изгиба рта.
Через месяц коллеги стали делать ехидные намеки, что вот, мол, Анатолий Борисович, циник наш записной, имеет на лаборантку какие-то присущие ему черные скабрезные виды.
Шпильки отпускали не только дамы (хотя они, естественно, в первую очередь): всем известно, что в преподавательских коллективах, по преимуществу дамских, идет непрерывное обабливание мужчин.
Намеки были злые и очень обидные, поскольку я не делал ничего предосудительного.
Я не флиртовал с Ниночкой, не ухаживал за нею, не дарил ей пошлых цветов и подарков, не провожал ее до дома, не ходил с нею в преподавательскую столовку.
Да что там столовка: я вообще кроме "здрасте - до свидания" не говорил Ниночке ничего.
Ну, разве что служебные необходимости:
- Нина Георгиевна, выведите, пожалуйста, на принтер лабораторную работу номер три.
И все разговоры в кафедральной комнате замирали, десятки остреньких глазок начинали буравить мне спину:
"Как он к ней подкатился, фат бессовестный, как глядит на нее сверху вниз, а ведь у нее декольте! Как он руку положил на спинку ее стула! Посмотрите, бедная девочка напряглась, словно струнка".
И неверно: не заглядывал я Ниночке в декольте, мне это было не нужно.
А вот настораживалась она действительно, это факт, каждый раз настораживалась, когда я приближался к ней, заговаривал с нею или просто смотрел.
Я готов был часами глядеть на Ниночку, что бы она ни делала, и это ее тяготило.
Девушка она была строгая, недоступная, не то что преподаватели - даже студенты, забегавшие к нам на кафедру, называли Ниночку только по имени-отчеству и на "вы".
Всем известно было, что Ниночка из хорошей, как говорится, семьи и попала к нам по высокому блату: отец ее работал в Генштабе. Сама она готовилась к поступлению в какую-то военную школу, а может быть, (язвили) даже в академию.
Часто, сидя за компьютером, Ниночка оборачивалась и смотрела на меня укоризненно и строго.
"Анатолий Борисович, - говорил ее взгляд, - или вы прекратите таращиться, или скажите что-нибудь внятное".
Но я не прекращал. И не говорил ничего вразумительного - оттого что робел перед ее красотою. А точнее, перед опасностью непроизвольной дисминуизации.
Знаете, когда она входила в преподавательскую, я готов был провалиться сквозь землю - в данном случае это расхожее выражение имело очень даже конкретный смысл.
Для меня было самоочевидным, по чьему это бедру - узкому, атласно-белому, с дивной горбинкой поверху и с прямою линией внизу - спускаюсь я в своих кошмарных снах.