Эрних, спустившись в трюм к гребцам, не стал передавать Бэргу весь этот разговор, сказав только суть. Тот хотел еще кое-что спросить, но стоявший рядом гардар ткнул ему в зубы ствол пистолета, потому что разговор шел на кеттском и стражнику это не понравилось. Поговорить с Бэргом удалось только на другой день, когда сидевший рядом с ним зуар, захваченный в стране Уни, вдруг упал грудью на весло, и, для того чтобы вытащить его из трюма, гардарам пришлось изрядно повозиться с цепью и замком. Это их отвлекло, шум волн и треск бортов заглушил голоса, и Бэрг, резко за руку притянувший к себе Эрниха, зашептал ему в самое ухо: "Помоги нам договориться, и мы перебьем всех этих мерзавцев!"
- Еще рано, - ответил Эрних, - я не знаю, как управлять кораблем.
- А Сконн? Ты говорил с ним?
- Говорил, но он тоже никогда не плавал на таких кораблях, - громко прошептал Эрних, - а еще он сказал, что в неопытных руках это - плавучая могила!
Мертвого зуара выволокли на палубу и скинули за борт, а его место занял один из гардаров, проигравшийся в карты и запустивший руку в сундучок с корабельной кассой. Он сделал это в один из вечеров, когда Сафи вышла на свою прогулку. Вечер был пасмурный, темный; гардар притаился за дверью каюты Нормана, незаметно проскользнул за спинами капитана и его наложницы и, наверное, преуспел бы в своем предприятии, но Норман неожиданно захлопнул за ним дверь и, что было уж совсем необычно, запер ее на ключ. Потом Эрних понял, что он просто играл с несчастным в кошки-мышки, искушая его, ибо обладал редкой способностью видеть и слышать не только то, что происходит перед его глазами и в пределах досягаемости обычных человеческих ушей.
В тот вечер прогулка несколько затянулась, а когда совсем стемнело, Норман сам взял факел из руки сопровождавшего их высокого черного слуги, дал Сафи ключ и приказал ей отпереть дверь каюты. Та послушно исполнила негромкий приказ своего повелителя, замок щелкнул, дверь сама собой распахнулась от толчка волны, и в темном проеме обрисовался силуэт дрожащего от страха человека.
- Подойди! - приказал Норман.
Тот безропотно повиновался и, переступив порог, рухнул на колени и пополз по палубе.
- Что прикажете делать с этим подобием Божьим, падре? - усмехнулся Норман, когда вор подполз к его ногам и ткнулся лбом в острые носки до блеска начищенных сапог.
Вопрос остался без ответа. Норман поднял голову, огляделся. Падре, опустив глаза, чуть слышно шептал молитву, перебирая пухлыми пальцами деревянные бусы. Черный слуга стоял прямой, как копье, и лишь сверкал блестящими, словно свежеочищенное яйцо, глазными белками. Сверкали красные отблески факела в глазах Сафи, смотрящих поверх края черной кружевной шали.
- Н-да, молчите, - пробормотал Норман, ткнув носком сапога в темя коленопреклоненного преступника. - Жаль, что у нас нет второго разбойника, - вдруг задумчиво проговорил он, - мы бы распяли их по обеим сторонам креста и посмотрели бы, как они будут живыми возноситься на небо!
- Не кощунствуй, Норман! - резко выкрикнул падре, вскинув голову. Он вытащил откуда-то из складок сутаны крест и высоко поднял его над головой.
- Спрячь подальше свою игрушку, - нахмурился Норман, наступив подошвой сапога на спутанные, всклокоченные волосы неподвижно распластавшегося перед ним вора. - Сафи, - продолжил он, чуть помолчав, - иди к себе, девочка моя!
Сафи бабочкой сложила ладони перед лицом, низко поклонилась и безмолвно исчезла в черноте дверного проема.
- Гуса! - негромко позвал он, не поворачивая головы.
- Я здесь, масса! - прогудел черный великан.
- Возьми этого слизняка и привяжи к мачте по другую сторону распятия! Пусть, пока жив, наш падре крепко помолится за его пропащую душу, а заодно вспомнит все заупокойные молитвы! Боюсь, что, как только мы достигнем Сатуальпы, они нам пригодятся!
- Ты, кажется, собирался торговать с ними, Норман, - сказал падре.
- Боюсь, что у меня не хватит монет, а этого назидания, - он с силой вонзил в темя вора зубчатое колесико шпоры, - будет недостаточно для всей моей сволочи! А когда у меня не хватает плоских золотых монет, я начинаю расплачиваться круглыми свинцовыми!
И он громко раскатисто захохотал.
- Гуса, займись! - бросил он напоследок и, переступив через распластавшегося на палубе человека, скрылся в своей каюте, плотно прикрыв за собой дверь.
Черный великан перехватил факел в левую руку, наклонился над вором, сгреб его за плечо и без всякого усилия поставил на ноги.
- Лестницу! - коротко приказал он. - Ставить к мачте! Залезать вверх! Руки на реи!
Вор покорно исполнил все, что от него требовалось. Он приволок от борта деревянную лесенку с двумя крючьями, приставил ее к мачте по другую сторону резного распятия и поднялся по ней к ногам уже устроившегося на рее Гусы. Изредка он поднимал голову и исподлобья простреливал глазами окружавший корабль полумрак. В эти мгновения падре так низко склонялся над своими четками, что его ровно и гладко выбритое темя ловило пляшущее пламя факела и обращалось в маленькое круглое зеркальце. Бородатый матрос в черной простреленной шляпе и с большим кольцом в ухе едва заметно переводил штурвал, держась за рукоятку изуродованной трехпалой кистью, и неподвижным взглядом смотрел вперед, туда, где на слабо мерцающем фоне моря рисовалась носовая статуя деревянной женщины с обнаженной грудью.
Вор поднялся по ступеням под самую рею и сам, без всякой команды, развернулся спиной к мачте и широко раскинул руки в стороны. Гуса уперся пятками в его грудь и быстро, без единого звука и лишнего движения, толстыми веревками примотал к реям запястья вора. Тот безучастно свесил голову набок и посмотрел вниз на палубу так, словно все происходящее не имеет к нему никакого отношения. И только когда Гуса, спустившись на несколько ступенек, начал широким ремнем притягивать к мачте скрещенные лодыжки, гардар склонился к нему, как мог, и негромко, но отчетливо произнес: "Гуса, убей меня!"
- Попроси хозяина, - спокойно, не прерывая своего занятия, ответил тот, - хозяин прикажет - убью!
И, еще раз проверив прочность крепления ремня, Гуса спрыгнул на палубу и выдернул лесенку из-под ног привязанного к мачте человека.
Гардар провисел на мачте всю ночь и весь следующий день, так что всякий, кто выходил на палубу, мог видеть его упавшую на грудь голову с запекшейся в спутанных волосах кровавой дорожкой. После полудня, когда зной над палубой сделался особенно невыносим, Норман приказал Гусе напоить распятого, что тот и исполнил, взобравшись по лесенке и прижав к пересохшим губам приговоренного теплую, пропахшую конской мочой тряпку, которой матросы обычно мыли палубу. Вор из последних сил поднял голову и, улыбнувшись слабой блаженной улыбкой, спросил: "Гуса? Хозяин приказал, да? Хозяин добрый?.."
- Добрый, добрый, - проговорил Гуса, сжимая тряпку в крепком черном кулаке и вытирая об усы и бороду распятого проступающие сквозь пальцы капли, - благодари хозяина!
- Спасибо, хозяин! - тоненько захихикал вор, слизывая капли.
Норман, одетый в ослепительно белую рубашку, украшенную кружевными манжетами и широким узорчатым воротником, наблюдал эту сцену, сидя на борту спиной к волнам и потягивая длинную изогнутую трубку с деревянным чубуком в виде человеческой головы с козлиными рогами. Его узкая сильная талия была туго перехвачена блестящим зеленым поясом, над которым, почти упираясь в ребра, торчали кривые рукоятки двух пистолетов.
- Вот видите, падре, - громко сказал он, выпуская изо рта клуб дыма, - ему хорошо! Он благодарит меня! Он говорит, что я добрый! И кто знает, может быть, он действительно счастлив сейчас? А если да, то отчего? Быть может, оттого, что сейчас он ближе к нашему Богу, чем все мы вместе взятые, а, падре?
Норман выпустил изо рта плотный клуб рыжего дыма, еще раз энергично затянулся, а затем вынул трубку изо рта и стал неспешно выколачивать ее об узкий подкованный каблук своего сапога.
- Ты не зря окончил колледж иезуитов, Норман! - сверкнул глазами падре. - А вот я напрасно избавил тебя от костра, умолив Великого инквизитора поверить твоему отречению от сатаны!
- О да! - расхохотался Норман. - Благодарю вас, падре! Вы оказали мне неоценимую услугу! Правда с тех пор меня стали называть сатанинским отродьем, подобием дьявола, - бедный Вельзевул, эти глупые людишки низводят тебя на одну ступеньку с заурядным висельником! Вот ты, Гуса, - он ткнул мундштуком трубки в сторону черного невольника, - скажи, разве я похож на дьявола?
- Похожи, масса, - сказал тот, стоя под лесенкой с тряпкой в руке.
- Как? - всплеснул руками Норман. - Ты разве не знаешь, что дьявол черен, как та тьма, куда Господь ввергает души грешников?
- Дьявол белый, - прогудел великан негр, низко склонив голову.
- Что? - Норман соскочил на палубу, подошел к негру и мундштуком трубки заставил того приподнять голову. - Падре, вы слышали?..
- Было время, когда они считали нас богами, - скорбно сказал падре, скрестив руки на груди, - до тех пор, пока мы не превратили их жизнь в ад!
- Чепуха! - махнул рукой Норман. - Если через неделю мы не достигнем Сатуальпы, эта посудина станет адом для всех!.. Кроме, быть может, этого сумасшедшего, сидящего на верхушке мачты! Уни, ты что-нибудь видишь? - крикнул он на зуарском, задрав голову и сложив ковшиком белые, не тронутые загаром ладони.
Отшельник не отозвался, как если бы его не было там вовсе.
- Когда он увидит землю - он умрет, - тихо сказал падре.
- Вы в этом уверены? - засомневался Норман. - Мне говорили, что эти отшельники умирают лишь по собственному желанию…