Глава третья
ПЛЕН
Дильс навалился на весло, откинулся назад и с силой потянул его на себя. С того момента, как Эрних привел его в чувство, прошло десять дней, и рана у него в плече почти не болела. Но к веслу его приковали не сразу; несколько дней они с Кьондом провели на палубе под дощатым навесом, и Мэгея присматривала за ними, меняя повязки и поднося еду и питье. Вода была тухлой, пахла тухлятиной и древесной гнилью, и из этого Дильс заключил, что гардары уже давно не приставали ни к какой земле. На четвертый день он встал на ноги и пошатываясь добрел до борта. Порывистый ветер срывал пену с верхушек волн, гардары бегали по палубе, взбирались на мачты и сворачивали паруса. На Дильса никто не обращал внимания, а один из матросов даже сунул ему в руки конец веревки и приказал тянуть на себя. Дильс потянул и тут же свалился от страшной боли: ему показалось, что плечо сейчас оторвется вместе с рукой. Очнулся он уже в трюме, в кромешной тьме, наполненной стонами и страшным скрипом бортов под ударами волн. Грохот в трюме стоял такой, словно целое полчище жрецов колотило по бортам и палубе как по огромному барабану. Грудь была придавлена чем-то теплым; Дильс провел ладонью и ощутил под пальцами рысий мех. Потом Свегг, прикованный к веслу впереди Дильса, рассказал, что рысенок вскарабкался по наружной стороне борта и проник в трюм сквозь отверстие для весла. И вот теперь, наваливаясь на гладкую рукоять и откидываясь назад, Дильс смотрел в эту дыру и видел клочок волн, играющих в ослепительном полуденном свете. Так они отмечали дни, засыпая и просыпаясь на скамье и гремя прикованными к поясу цепями. Пояс тоже был сделан из твердого холодного камня, из того же, как показалось Дильсу, из которого сделан был клинок Эрниха и копейные наконечники вягов.
Утром и вечером по выстланному досками проходу между скамьями проходили два гардара с глубокими мисками и черпаками на длинных рукоятках. Они черпали из мисок какое-то варево и разливали его в протянутые плошки. Если кто-то не давал своей плошки, его толкали в плечо, и в ответ человек либо просыпался и вскидывался, либо косо валился на скамью. Тогда один из гардаров снизу стучал в палубу рукояткой черпака, и в трюм спускались двое других. На поясах у них висело по два пистолета, - это слово Дильс узнал от прикованного рядом с ним маана; один размыкал замок в конце длинной цепи, пропущенной сквозь кольца на поясах гребцов, другой вытягивал цепь и, освободив кольцо покойника, снова продевал цепь сквозь кольца всех каторжников.
Труп поднимали на палубу, и вскоре за бортом слышался резкий короткий всплеск - погребение свершилось.
Испражнялись прикованные на месте, сквозь дыры в скамьях, в полость наклонного, прогнившего от мочи деревянного желоба.
Каждый день при первом проблеске света в уключине маан, сидевший рядом с Дильсом, ногтем процарапывал зарубку на ребре скамьи. Когда они с Дильсом кое-как поговорили, с трудом припоминая слова, слышанные тем и другим во время прихода послов, и Дильс спросил, как долго они плывут, маан, назвавшийся Фарлом, провел загрубевшей от весла ладонью по зарубкам и сказал: "Двадцать восемь лун". Еще он рассказал Дильсу о том, что кассы, разорвавшие между березами молодого Тьорда, но так ничего и не узнавшие от него, дошли-таки до пещеры кеттов, но потом вернулись, опасаясь засухи и лесных пожаров. Вернулись злые, с пустыми руками, и, чтобы хоть как-то вознаградить себя за неудачу, отобрали самых красивых и сильных юношей и девушек и погнали их через степь, привязав по три-четыре человека к лошадиным хвостам. Еще Фарл сказал, что по степи они шли пятнадцать лун, пока не увидели впереди высокие, сложенные из камней стены.
- Огромная стоянка! - возбуждено шептал он на ухо Дильсу, перекрывая скрип весел и шум волн. - Много людей, лошади, лавки, площадь, базар, много шума, красивые наряды, женщины, воины, много разной еды!..
Услышав незнакомое слово, Дильс как мог подробно расспрашивал Фарла, что оно значит, и постепенно перед его глазами нарисовалась фантастическая картина: высокий помост посреди площади, окруженный пестрой, орущей толпой, торговцами, канатными плясунами… Фарл говорил, что захваченных рабов продавали по одному, выводя их на помост и называя цену. Торговцы перед помостом суетились, толкали друг друга, поднимались по деревянным ступеням, осматривали зубы пленников и легонько покалывали их мышцы наконечниками стрел.
Так продолжалось весь день: кассы привели много пленников, и очередь до маанов дошла только к вечеру. И тут на площади появились гардары. Целый отряд на отличных тонконогих лошадях показался из боковой улочки и неторопливо направился к помосту. Всадники ехали прямо на толпу; та пятилась и раздавалась в стороны, потому что специально обученные кони гардаров с силой били своими маленькими, но твердыми, как алмаз, копытами тех, кто не успевал отскочить.
Главный, подъехав к самым мосткам, оказался почти вровень с досками и потому, не сходя с коня, указал на выставленного на продажу пленника длинным тонким клинком. По знаку касса тот приблизился к краю мостков, и гардар легко и молниеносно коснулся его плеча острием шпаги. Пленник вздрогнул, его рука мелькнула в воздухе, и переломленная шпага отлетела далеко в толпу.
- О-хо-хо! - захохотал гардар, откинувшись в седле. - Мне говорили о ловкости этих дикарей, но я думал, что это сказки!
Он сделал едва заметный знак одному из стоящих за ним всадников, тот спешился, исчез в толпе, протиснулся к одному из птичьих торговцев, и в то же мгновение над толпой свечкой взвился радужный фазан. Гардар выхватил из-за пояса пистолет, грохнул выстрел, и фазан, сложив крылья, упал на помост к ногам пленника. Гардар опять захохотал, но на этот раз его смех звучал угрожающе.
- Сколько ты хочешь? - спросил он касса, стоящего на углу помоста с маленьким молоточком в руке.
- Двадцать динаров, - сказал тот и стукнул молоточком по блестящему кругу, подвешенному на веревке. Удар прозвучал и замер в пыльной душной тишине вечерней площади.
- Я покупаю! - громко сказал гардар, подбрасывая на ладони маленький кожаный мешочек.
- Двадцать один! - раздался чей-то крик из толпы.
- Двадцать один! - повторил касс и опять стукнул молоточком по круглой тарелочке.
- Сколько их у тебя? - спросил гардар. - Я имею в виду пленников?
- Двенадцать, - сказал касс, - пять девушек и семь молодых мужчин.
- Покажи всех! - не сказал, а уже почти приказал гардар, положив ладонь на рукоятку второго пистолета.
Касс опасливо поморщился и оглядел толпу, как бы что-то высматривая в ней. Затем сделал знак кому-то стоявшему за помостом, и по лесенке на мостки поднялись еще одиннадцать пленников. Перед тем как вывести их на продажу, кассы обтерли их загорелые тела маслом и дали по несколько глотков горькой темной жидкости, так что пленники выглядели хоть и несколько исхудавшими от долгого перехода, но жилистыми и даже злыми; злость сверкала в их расширенных и темных, несмотря на яркое солнце, зрачках.
- Хороши! - Гардар резко обернулся на седле к своей свите, так что пышные черные перья на его широкополой шляпе вздрогнули и заколыхались над головой. - Эти узкоглазые, как всегда, опоили их какой-то дрянью! - продолжил он, привставая на стременах и вглядываясь в зрачки стоящего на краю помоста пленника. - Покупаешь, а через пару часов они начинают корчиться в судорогах!
Он говорил уже довольно громко, обращаясь ко всей толпе и как будто даже стараясь, чтобы его голос достигал самых отдаленных уголков площади.
- Так сколько ты за него просишь? - опять обратился он к торговцу.
- Двадцать один динар давал за него вот этот почтенный господин. - И касс учтиво указал молоточком в толпу.
- Да? - как будто даже удивился гардар. - Что ж, пусть забирает - это хорошая цена за обтянутый кожей и опоенный опиумом скелет! Пусть берет, да заодно купит лопату, чтобы было чем копать могилу, когда эта обтертая маслом падаль испустит дух!
Но никто не откликнулся и не вышел из толпы в ответ на этот призыв.
- Двадцать один! - громко, но уже не совсем уверенно повторил торговец и стукнул молоточком по тарелочке. - Двадцать один - раз! Двадцать один - два!..
- Восемнадцать! - с усмешкой перебил его гардар, тряхнув перьями на шляпе.
Толпа молчала; никто не называл своей цены.
- Но, господин!.. - нерешительно пробормотал касс, почесывая молоточком желтый морщинистый лоб. - Ты же вначале давал двадцать динаров…
- Н-да? Да что ты говоришь? - удивился гардар, снимая с головы шляпу и перчаткой сбивая пыль с ее широких полей. - А по-моему, ты лжешь! - вдруг резко выкрикнул он, с силой нахлобучивая шляпу на уши собственной лошади. - Знаю я вас, - продолжал он все на той же высокой визгливой ноте, - воры! мошенники! барышники! лжецы!.. Собираете по задворкам всяких доходяг, поите их какой-то дрянью, а потом всучиваете всяким простофилям, не умеющим отличить живого человека от раскрашенного трупа! Пятнадцать! - На губах гардара выступила пена, глаза налились кровью, и теперь он уже просто орал, размахивая над головой сверкающим клинком, выхваченным у одного из своих спутников. - Что? Мало?.. Перевешать вас мало за то, что вы так уродуете образ и подобие Господа нашего, уподобляясь деяниями своими злейшему врагу его сатане!
- Они - язычники, - угрюмо проворчал касс, - и ничего не знают о твоем Господе…
- Зато Господь знает о них все! - выкрикнул всадник, взвив лошадь на дыбы и острием клинка как бы поражая невидимого в пыльном и жарком воздухе врага. - И не только о них, но и о тебе, хитром и пронырливом слуге врага рода человеческого! Десять!..
Солнце зависло над раздвоенными каменными зубцами городской стены и теперь заливало площадь широким жарким веером неподвижного света.