Часть вторая. Голод
Самое страшное горе - то, что приходит в дом без стука…
Среда, 20 мая 2015 года
Ужасен конец весны в Истлевших Землях, немало бед он приносит с собой. Еще по-зимнему тусклое, застывшее небо всего за несколько дней наливается яростным гранатовым сиянием, пышет жаром, пускает по своему необъятному морю грозные корабли кроваво-черных туч. Разморенные резво накаляющимся с каждым часом апельсиново-медным солнцем, обласканные теплыми восточными ветрами, они все же прорываются, словно загрубевшие нарывы, и выбрасывают вниз несметные потоки зеленой пахучей кислоты - настоящей погибели для всего живого вокруг. Бывает так, что в самом разгаре ливня где-то вдали оттрубит гром, рассыплется раскатами, и тогда окрестности вязнут в непроглядном мраке, озаряющемся одной лишь белизной ветвистых молний. Свинцовые капли взбивают примятые льдами увядшие травы, по-новому жгут деревья, разъедают машины, развалины, отравляют бесплодную почву, безжизненные пруды, реки. Дождь прогоняет из лесов животных, обжигает, губит своими тлетворными парами, толкает на безрассудство. Ищущие спасения звери нередко залезают в уже затопленные ядом берлоги и норы, залитые подвалы, выходят к людям, нападают на жилища. Когда же ненастье, наконец, стихает, а кромешная темнота рассеивается, около суток держится на слуху неимоверный треск, как от пожара, гул бурлящих зеленых луж и стойкий звон загадочного безмолвия, не прерывающегося почему-то ни криками ворон, ни даже выстрелами человеческих ружей.
Семья Флетчеров - немногие из тех, кто по-своему научился противостоять разрушительной стихии, хозяйничающей вплоть до поздней осени. Чтобы однажды не остаться без крыши над головой, каждый раз, когда прекращался кислотный дождь, в спешке меняли жестяные листы на кровле дома и сарая, накрывали остатками линолеума, целлофана, заделывали проеденные дыры в стенах, засыпали песком дымящуюся грязь, тщательно отмывали толстую стальную пластину, наглухо закупоривающую скважину, проверяли теплицу, окна. Однако рано или поздно материалы заканчивались, и Курт вместе с Дином был вынужден отправляться на утомительные поиски, опять ходить по покинутым домам и складам, рассчитывая разыскать хоть что-нибудь годное, не успевшее раствориться в смертоносной жиже. А жена, отныне до дрожи боящаяся оставаться одна с ребенком, считала минуты и оглядывалась на дверь, с нетерпением дожидаясь возвращения своих мужчин. И хотя на исклеванные костоглотами останки грабителей, заявившихся прошлым мартом, муж наткнулся около пруда еще на шестой день после прибытия из призрачного города, положить конец страхам супруги так и не смог - слишком сильно въелся в память пережитый шок.
Но помимо весенних ливней, несущих смерть любому, кого успеют застичь в пустошах, существовала и другая невзгода, крайне редко приходящая вслед за ними, - повальный голод, обычно не объявляющийся по два-три года. Обожженные туши хищников, завалившие дороги, канавы и овраги, не растаскивались падальщиками, какие на дух не переносили резкий запах кислятины, медленно гнили, возбуждали болезни. Охотники, лишившиеся своего ремесла, падали замертво от истощения. Собиратели, не имеющие возможности лазить по зданиям, залитым кислотой, дичали, отлавливали одиночек, опускались до людоедства. Перед угрозой полного вымирания, ранее непримиримые враги - простые путники, бандиты и мародеры - объединялись в мелкие шайки, грабили направляющиеся в Грим караваны, разоряли селения. Некоторые фракции разрывали перемирие с городом-богачом, шли на него войной, надеясь отбить склады с продовольствием. Общее бедствие приводило в Истлевшие Земли иноземцев из далеких малоизвестных краев, обездоленных и лишившихся всего людей, стариков, семьи с маленькими детьми, калек - все стекались сюда нескончаемыми вереницами, уповая на пристанище, на хотя бы крошечный шанс быть накормленными и напоенными. Но здесь их ждало только сплошное несчастье.
Надвигалось темное время.
Тихий плач дочери, точно колокольный звон, выкинул Джин из сна, обратно вернул в пугающую явь. На улице светлело, стелился по земле седой туман, краснело небо. Рядом, лежа на животе, похрапывал Курт, слюнявил подушку, о чем-то бредил, нервически дрыгал ногой. И вроде бы ей удалось залечить пулевое ранение, полученное в Ридасе год назад, окончательно избавить мужа от судороги и кошмаров все же не получилось - те все равно возвращались по нескольку раз в месяц, приходили ночами.
Осторожно погладив Курта по спине, искрещенной чудовищными белесыми шрамами, Джин поцеловала твердое, как гранит, плечо с черной армейской татуировкой, по-матерински укрыла одеялом, оделась и встала с постели, с любовью думая:
"Спи, милый, спи. Я скоро вернусь. Спи…"
И - кошкой на кухню. По потертому полу, отполированному обувью, бегали мелкие соринки, колыхались тени. Из-под двери с нерадостным уханьем струился сквознячок. С отмытого противогаза и длинного черного противокислотного плаща на вешалке пахло хлоркой, скипидаром, болотом.
Приоткрыла дверь в комнату Клер, вошла. Дочка в красивой синенькой пижаме, купленной Куртом в Гриме, отвернувшись к стенке, урывками вздыхала, шмыгала, обняв себя за плечи.
Присев рядышком - шепотом спросила:
- Что случилось, моя хорошая? Ты чего хныкаешь? - бережно прошлась рукой по дочкиным волосам, повторила: - Что случилось? Что такое?.. А ну-ка, повернись к мамке лицом.
Клер безропотно перевернулась на спину, утиркой вытерла бусинки слезинок. Какое-то время молчала.
- Кушать хочется, мам… - наконец пожаловалась она, придерживаясь за урчащий, словно кот, животик, - уснуть даже не могу…
Джин скупо улыбнулась, потерла истощалые щеки, не находя слов для утешения голодного дитяти, - продуктов в доме почти не осталось, кладовка давно пустовала, экономились последние консервы.
- Доченька, нам всем сейчас тяжело… - уклончиво ответила мать и виновато взглянула на Клер - та, худая, как соломинка, смотрела в ответ просяще светящимися от недоедания глазами, звучно сглатывала слюнки пересохшим ртом, чмокала потемневшими губками, чуть прикрывая белые жемчужинки зуб. Повзрослевшее личико побелело, осунулось, из-под натянутой кожи, к ужасу Джин, проступали лиловые ручейки сосудов. За зиму Клер немного подросла, потихоньку начинала меняться телом. И - с сожалением: - Нужно потерпеть, котенок. Если сейчас дам тебе баночку кукурузы - папка наш и дядя Дин останутся голодными. А они - кормильцы наши. Им сила нужна больше, чем нам… - заметив у дочери накрапывающие слезы - сжалилась: - У нас помидорчик остался. Пророс вот один все же. Хочешь?..
Клер вяло повела голову влево, в перемученном взгляде зажглась искорка радости.
- Хочу, мамочка… очень-очень хочу… - и, умоляя, коснулась костлявыми пальчиками материных волос. Джин чмокнула невесомую ручку, прижала к губам горячую ладошку, едва сдерживая колющий приступ истерики. - Очень хочу…
- Сейчас, солнышко мое, сейчас… - дрогнувшим голосом протянула та и вышла на кухню. Вернулась с полубелым, недозрелым помидорчиком, блюдцем. Протянула Клер, сказала: - Кушай, принцесса, не торопись…
И - заплакала, не вытерпела: дочка устало кусала помидор, еще не давший сок, с усилием разжевывала, блаженно закатывала глазки, точно ангелочек, вкушающий райский плод.
- Мам, не надо… - попросила Клер, - мне тяжело видеть, как ты плачешь…
- Не буду… - завертела головой Джин, зажимая рот, чтобы не вырвался стон, - Бог мой, за что же ты нас…
В дверь громко постучали. Она прекратила причитать, дочка - грызть овощ.
"Опять?.." - с жаром вспыхнуло в уме и - к Клер:
- Пойду посмотрю.
- Кто там, мам?.. - пискнула вслед та, но мать не ответила, бесшумно скользнула к двери.
- Кто? - и, озираясь на спальню, где Курт, голый по пояс, светя глазами, уже сидел на кровати с винтовкой и подстерегал раннего гостя, повторила: - Кто, говорю?..
Откашлялись.
- Я это, Джин! Открывай скорее! - донесся приглушенный голос. - Упрею весь сейчас…
Узнав гостя, Джин быстро откупорила дверь, открыла - на пороге, укутанный в бледно-салатовый плащ от ОЗК с натянутым до носа капюшоном, кряхтя через заношенный противогаз, стоял друг семьи - Дин Тейлор. От него дико несло гарью, каким-то солоноватым запахом.
Отбив у входа мокрую грязь с ботинок - на ходу разделся, со старческим вздохом опустился на табуретку, широко расставил ноги, взъерошил поседевшие потные волосы и, сохраняя загадочное молчание, достал из полупустого рюкзака, поеденного кислотой, сильно мятую оплавленную банку консервов, с многозначительным стуком поставил на стол.
- Держите. Клер на завтрак… - и, обернувшись на полусонную отощалую супругу Курта, не по-хозяйски скромно стоящую возле двери как не у себя дома, продолжил скорбно: - Все, что нашел - не обессудьте. Дом кислотой залило полностью - одна вот уцелела. Только немножко поело ее, но это пустяк - вовнутрь не попала, я проверял. "Свинина с гречкой", кажется. Точно уже не вспомню - этикетку намочило. Вот…
Джин молчала, со смертной благодарностью смотрела на Дина, кажется даже не дышала. Тот с какой-то застенчивостью жевал полопавшиеся губы, краснел, шевелил опалыми скулами, заросшими твердым волосом. Кадык при каждом вздохе чудно трясся, словно погремушка. Время жестоко обошлось с лицом, еще гуще исчертило морщинами, обезобразило подкрадывающейся старостью. И только глаза настырно, по-бандитски нагловато дышали черным блеском, сияли совсем молодо, юношески.
"Храни тебя бог", - мысленно помолилась Джин и вслух:
- Спасибо тебе огромное, Дин. Что бы мы без тебя делали…