Лейбер Фриц Ройтер - Девочка с голодными глазами стр 3.

Остаток моего рассказа поможет вам понять, почему мой страх переходит все границы. Кроме того, у меня есть и своя теория, хотя она из того разряда, который находится за той самой "определенной чертой". Теория относится к Девочке. Я изложу вам ее в нескольких словах.

Вы знаете, как современная реклама умеет заставить всех думать в одном направлении, хотеть одних и тех же вещей, мечтать об одном и том же. И вы знаете, что современная наука уже далеко не так скептично, как раньше, относится к телепатии.

Объединим две версии. Предположим, идентичные стремления миллионов людей направлены на одного человека-телепата. Скажем девушку. Они держат ее образ в своем воображении.

Представим, что она знает о потаенном вожделении к ней миллионов мужчин. Представим, что она видит его скрытые истоки глубже, чем сами эти люди, видит за их похотью ненависть и стремление к смерти. Представим, что она создает свой собственный влекущий образ, оставаясь при этом холодной, как мрамор. Но еще представим и ту жажду, которая возникает в ней в ответ на жажду ее обожателей.

Впрочем, все эти предположения все же далеки от фактов моей истории. А некоторые из этих фактов были дьявольски серьезными. Например, деньги. Мы делали деньги.

Я обещал вам рассказать кое-что забавное. Я боялся, что Девочка с меня три шкуры сдерет. Я действительно наживал на ней состояние.

Но она не требовала от меня больше обычной ставки. Позже я настоял на более высоких расценках, чтобы уравнять наши доходы. Она, однако, принимала эти деньги с неизменным презрительным видом, будто собиралась вышвырнуть их в первую попавшуюся канаву.

Возможно, так она и делала.

Но, чтобы там она ни делала, а деньги теперь у меня были. Впервые за столько долгих месяцев я мог позволить себе выпить, купить новую одежду, взять такси. Я мог бы окрутить любую красотку, стоило мне только захотеть. Оставалось лишь выбрать.

Разумеется, мне оставалось только пойти и выбрать…

Но сначала я расскажу вам о Папе Мунше.

Папа Мунш не был первым из тех молодцов, которым дозарезу хотелось повидаться с моей моделью, но, думаю, он был первым, у которого от нее и в самом деле млело сердце. Я видел, как туманился его взгляд, когда он смотрел на ее фотографии. Он становился сентиментальным и благоговейным. Мама Мунш уже два года как была в могиле.

Он продумал каждую мелочь своего плана. Он заставил меня проговориться о времени ее прихода на работу и затем, в одно прекрасное утро на несколько минут раньше его грузные шаги раздались на лестнице.

"Я должен ее видеть, Дэйв", - сказал он.

Я спорил с ним, высмеивал его, я объяснял, до какой степени серьезно она относится к своим идиотским правилам. Я даже пригрозил, что в таком случае нам обоим крышка. Я даже доставил себе удовольствие, наорав на него.

Он ни на что не реагировал в своей обычной манере. Заладил одно: "Дейв, я должен ее видеть".

Входная дверь хлопнула.

"Это она, - сказал я, переходя на шепот. - Ты должен отсюда убраться".

Он упирался, и поэтому мне пришлось втолкнуть его в лабораторию. "И сиди тихо, - прошептал я. - Я скажу ей, что не могу работать сегодня".

Я знал, что он попытается взглянуть на нее, и, по всей вероятности, просто ворвется в комнату, но делать было нечего.

Шаги достигли четвертого этажа. Но дверь не открылась. Мне стало не по себе.

"Убери эту жирную задницу отсюда!" - крикнула она из-за двери. Не очень громко, своим обычным невозмутимым тоном.

"Я поднимусь на верхнюю площадку, - сказала она. - И если этот хрен толстобрюхий сейчас же не выметется на улицу, то пусть плюет в свое вшивое пиво - от меня он ни единого снимка больше не получит!"

Папа Мунш вышел из лаборатории. Он был абсолютно белым. Он даже не взглянул на меня, выходя из студии. И больше никогда не смотрел на ее фото в моем присутствии.

Это что касается Папы Мунша. А теперь я расскажу о себе. Долго я ходил вокруг да около этой темы, намекал, мялся и, наконец, сделал попытку.

Она сняла мою руку со своей, будто это была мокрая тряпка.

"Нет, малыш, - сказала она. - Сейчас рабочее время".

"Да, но после…", - настаивал я.

"Я своим правилам не изменяю". И в дополнение - пятая, по моим подсчетам, улыбка.

В это трудно поверить, но она ни на дюйм не отступала от своих сумасшедших правил. Я не мог пристать к ней в студии, так как наша работа была слишком важной, ей она нравилась, и, значит, ничто не должно было нам мешать. Но в другом месте я не мог ее видеть, потому что после первой же попытки я мог бы ее навсегда лишиться, - а это, при том, что деньги сыпались со всех сторон, и при том, что мои таланты не имели к этому ни малейшего отношения. Конечно, я не был бы мужчиной, если бы не предпринял еще нескольких попыток. Жест с мокрой тряпкой повторялся снова, но улыбок после этого я уже не получал.

Я сильно изменился. Я как будто свихнулся, и в голове у меня стало пусто - лишь иногда было такое чувство, что она вот-вот лопнет. И еще я стал с ней без умолку говорить. О себе.

Это было похоже на бесконечный бред, который шел, не пересекаясь с работой. Своей тошноте я уже не придавал значения. Она казалась естественной.

Я ходил по студии и временами экран превращался в моих глазах в добела раскаленный стальной лист, тени порхали как стаи мотыльков, а камера становилась угольно-черным лимузином. Но через секунду все возвращалось на свои места.

А временами, я помню, она нагоняла на меня смертельный ужас. Она казалась самым странным, самым жутким человеком в мире. Но иногда…

И я говорил. Неважно, что я в это время делал - освещал ее, подбирал позу, возился с подставкой, щелкал аппаратом, - и неважно, где была она - на площадке, за ширмой, в кресле с журналом в руках - я не умолкал ни на минуту.

Я рассказал ей все, что знал о себе. Я рассказал ей о своей первой девушке. Я рассказал ей о велосипеде моего брата Бобби. Я рассказал ей о своем побеге в товарном поезде и о том, какую взбучку получил за это от отца. Я рассказал ей о путешествии по морю в Южную Америку - каким синим было ночное небо. Я рассказал ей о Бетти. Я рассказал ей, как однажды меня побили в парке за баром. Я рассказал ей, как умирала от рака моя мать. Я рассказал ей о Милдред. Я рассказал ей о первой фотографии, которую удалось продать. Я рассказал ей, как выглядит Чикаго с парусной шлюпки. Я рассказал ей о своем самом долгом запое. Я рассказал ей о Марш-Мейсон. Я рассказал ей о Гвен. Я рассказал ей о первой встрече с Папой Муншем. Я рассказал ей о том, как искал ее. Я рассказал ей, что со мной происходит сейчас.

Она не обращала ни малейшего внимания на все, что я говорил. Мне даже казалось, что она меня не слышит.

Это случилось после того, как к нам стали поступать заказы от крупнейших фирм страны. Я решил проследить за ней, когда она отправится домой.

Но подождите, для ясности я хочу добавить кое-какие факты. Провинциальные газеты могут напомнить вам о тех самых предполагаемых убийствах, которые я уже упоминал. Кажется, их было шесть.

Я говорю "кажется", потому что полиция колебалась между убийством и сердечным приступом. Но никуда не денешься от подозрений, если приступы случаются с людьми, у которых сердце было в полном порядке, а тем более, если все это происходило ночью, без свидетелей, далеко от дома, и спрашивается - что они там делали?

Эти шесть смертей послужили поводом для ужасающих слухов о "таинственном отравителе". И к тому же, оставалось такое чувство, что он продолжает орудовать, но только с большей осторожностью.

И это именно та мысль, которая ужасает меня до сих пор.

Но в тот момент, когда я решил выследить ее, я почувствовал облегчение.

В один из дней я заставил ее работать допоздна. Объясняться мне не пришлось, потому что мы были просто завалены заказами. Я подождал, пока хлопнет дверь, и сбежал с лестницы. На мне были туфли на резиновой подошве. Я надел темное пальто, в котором она меня никогда не видела, и темную шляпу.

Я остановился на пороге и отыскал ее взглядом. Она шла мимо Ардлей-Парка к центру города. Стоял тихий осенний вечер. Я пошел за ней по противоположной стороне улицы. Моей задачей в тот вечер было определить, где она живет. Так мне легче было бы до нее добраться.

Она остановилась перед витриной универсального магазина Эверли, повернувшись спиной к проходящим людям. Она стояла и смотрела на витрину.

Я вспомнил, что для Эверли мы сделали большую фотографию, из которой они соорудили плоский манекен для демонстрации женского белья. Вот на него она и смотрела.

Она никогда не упускала случая полюбоваться собой, поэтому я не удивился.

Когда кто-нибудь приближался, она наклоняла голову или пряталась поглубже в тень.

Мимо нее прошел какой-то мужчина. Мне не удалось как следует рассмотреть его лицо, но судя по фигуре, он был средних лет. Он остановился и принялся рассматривать витрину.

Она выскользнула из темноты и подошла к нему.

Что бы, ребята, вы почувствовали, если бы смотрели на плакат с Девочкой и вдруг - раз! - она рядом с вами и под ручку вас держит?

Реакция этого парня оригинальностью не отличалась. Его безумная мечта стала явью.

Какую-то минуту они разговаривали. Потом он подозвал к тротуару такси. Они сели и уехали.

В эту ночь я напился. Впечатление складывалось такое, что она знала о моей слежке и таким образом хотела меня проучить. Могло быть и так. И это был бы конец.

Но на следующее утро она пришла в свое обычное время, и у меня снова был бред, правда с некоторыми новшествами.

В эту ночь, когда я пошел за ней, она остановилась под уличным фонарем напротив одной из реклам с "Королевой Мунш".