Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Наконец мы услышали батюшкин голос и удары в дверь тяжелого кнута, и мать отворила. Ни разу в жизни я не видел своего отца пьяным - чего не может сказать о себе большинство моих сверстников в здешних краях. Но он мог иногда пропустить стаканчик-другой виски и с ярмарки возвращался обычно разрумянившийся, в приподнятом настроении.
В тот раз он был бледен, печален и глядел уныло. Он вошел, держа в руках седло и уздечку, бросил их к стене, обнял жену и нежно ее поцеловал.
"С возвращением, Михал", - произнесла она, отвечая ему сердечным поцелуем.
"Господи тебя благослови, душа моя, - проговорил отец и снова сжал ее в объятиях, а потом, заметив, что я ревниво дергаю его за руку, повернулся ко мне. Я был мал и легок для своего возраста; отец приподнял меня, поцеловал и, не выпуская из рук, сказал матери: - Задвинь-ка засов".
Мать закрыла засов, а отец очень уныло опустил меня на пол, подошел к очагу, сел и вытянул ноги поближе к горящему торфу, а руки сложил на коленях.
"Не засыпай, Мик, дорогой, - произнесла матушка, начиная тревожиться, - расскажи мне, как продались коровы, и все ли на ярмарке прошло удачно, и не повздорил ли ты с лендлордом, и что за тяжесть у тебя на сердце, Мик, золото мое?"
"Ничего такого, Молли. Коровы продались хорошо, с лендлордом мы не ссорились, и все шло ладно. Жаловаться не на что".
"Ну раз так, Мики, то ешь ужин, пока он горячий, и расскажи нам, что новенького".
"Я уж накушался по пути, Молли, и теперь мне ни крошки больше не проглотить", - отозвался отец.
"Так ты поужинал в дороге, зная, что в доме готова еда и жена ждет тебя, не ложится!" - вскричала матушка с упреком.
"Ты меня не поняла, - сказал отец. - Со мной приключилось такое, что мне теперь кусок в горло не полезет; не стану темнить, Молли, ведь может обернуться так, что я недолго здесь пробуду и лучше уж я расскажу тебе все как есть. Я видел белую кошку".
"Господи, спаси нас от всякого зла! - воскликнула матушка, вмиг побледнев и изменившись в лице, как и отец; затем, пытаясь обратить его слова в шутку, она сказала с улыбкой: - Ха! Ты просто надо мной подшучиваешь. Но, правда, в воскресенье кто-то поймал в лесу Грейди белого кролика, а Тиг вчера заметил в огороде большую белую крысу".
"Это была не крыса и не кролик. Неужто ты думаешь, что я не отличу крысу или кролика от большой белой кошки с зелеными глазищами величиной в полпенни, спина дугой; кошка подбиралась ко мне и перебегала дорогу; видно было, что, осмелься я остановиться, она бы потерлась о мои ноги, а после того, может быть, кинулась бы мне на шею и начала душить. Кто знает, вдруг это и не кошка вовсе, а что-нибудь похуже?"
Отец закончил свой рассказ приглушенным голосом, глядя прямо в огонь, и раз или два отер своей большой рукой испарину со взмокшего от страха лба; вслед за тем отец испустил тяжелый вздох или скорее стон.
Мать, ни жива ни мертва от страха, забормотала молитвы. Меня тоже бросило в дрожь, и я чуть не заплакал, потому что все знал про белую кошку.
Мать похлопала отца по плечу, чтобы ободрить, потом, склонившись, поцеловала и наконец расплакалась. Отец сжал ее ладони в своих, он казался очень удрученным.
"Когда я входил, со мной никого не было?" - спросил он очень тихо, обернувшись ко мне.
"Никого, батюшка, - ответил я, - только седло и уздечка, что были у тебя в руке".
"А белого ничего?" - повторил он.
"Нет, ничего".
"Тем лучше", - сказал отец, перекрестился и забормотал что-то себе под нос; я знал, что это была молитва.
Выждав, пока он помолится, мать спросила, где он впервые увидел белую кошку.
"Я взбирался на бохерину (так на ирландском называют дорогу, вроде той, которая поднимается к фермерскому дому) и вспомнил, что все работники с коровами, а за конем присмотреть некому, кроме меня; тогда я решил оставить коня внизу на кривом поле и отвел его туда, спокойного и свежего, потому что ехал полегоньку. Я отпустил его, обернулся, держа в руке седло и уздечку, и тут заметил, как кошка выскочила из высокой травы на обочине тропинки; она прошлась передо мной поперек тропы, потом в обратную сторону, побежала с одного боку, с другого, не спуская с меня горящих глаз; она подкралась совсем близко, и мне почудилось, что она рычит. Так я и добрался до дверей и стал стучаться и звать - это вы сами слышали".
Чем же так взволновал этот незамысловатый случай отца, мать, меня самого, а под конец и всех остальных, кто жил под нашим деревенским кровом? Отчего мы усмотрели в нем дурное предвестие? Дело в том, что, как все мы верили, встреча с белой кошкой сулила моему отцу близкую смерть.
До тех пор примета никогда не обманывала. Не обманула и в этот раз. Спустя неделю батюшка подхватил лихорадку, которая ходила в ту пору в наших краях, и, не проболев и месяца, сошел в могилу.
Здесь мой приятель Дэн Донован сделал паузу; я заметил, что он молится, - губы его шевелились; я понял, что он произносит молитву за упокой души.
Чуть позже он заговорил снова:
- Прошло уже восемьдесят лет с тех пор, как моя семья впервые столкнулась с этим дурным предзнаменованием. Восемьдесят лет? Да, именно. А вернее, почти девяносто. В прежние времена мне не раз приходилось беседовать со стариками, которые хорошо помнили все, что тогда произошло.
А случилось следующее.
Владельцем старой фермы в Драмганниоле был в свое время мой двоюродный дед, Коннор Донован. Он имел такое состояние, какого никогда не было ни у отца моего, ни у деда, потому что на короткое время взял в аренду Балраган и сделал на этом деньги. Однако деньги не смягчают жестокого сердца, а двоюродный дед был, как я опасаюсь, человек недобрый - беспутные люди редко бывают милосердными. Он выпивал, а в гневе ругался и страшно богохульствовал - так недолго и душу погубить.
В те времена наверху, в горах, вблизи Каппер Куллена, жила красивая девушка из семьи Коулман. Мне говорили, что в наши дни никого из Коулманов там уже нет: вся семья вымерла. За голодные годы очень многое изменилось.
Звали ее Эллен Коулман. Семья ее была небогатой. И все же такая красавица могла бы рассчитывать на хорошего жениха. Но она сделала выбор, хуже которого и быть не могло.
Кон Донован - мой двоюродный дед, Господи его прости! - видел Эллен Коулман, когда бывал, случаем, на ярмарке или на храмовом празднике, и влюбился - а кто бы на его месте устоял?
Он плохо обошелся с девушкой. Он обещал жениться и сманил ее, а потом нарушил обещание. Это старая история. Девушка ему надоела, а кроме того, он хотел многого в жизни добиться и поэтому взял себе жену из семьи Коллопи, с богатым приданым: двадцать четыре коровы, семьдесят овец и сто двадцать коз.
Кон Донован женился на этой самой Мэри Коллопи и стал еще богаче, а Эллен Коулман от горя умерла. Но нашему крепкому фермеру это было трын-трава.
Ему хотелось завести детей, но детей у него не было - вот и все, чем наказал его Господь, а в остальном у него все шло как по маслу.
И вот как-то ночью Кон возвращался из Нинаха, с ярмарки. В то время дорогу пересекала мелкая речка - мост через нее перебросили, как я слышал, уже позже; летом она часто высыхала. И это сухое русло, поскольку ведет оно прямиком, не петляя, к старому дому в Драмганниоле, обычно использовали, чтобы срезать путь. Ночь была светлая, лунная, и мой двоюродный дед направил лошадь в ту самую пересохшую речку; достигнув двух тополей у границы фермы, он свернул на луг и двинулся в дальний его конец, где под ветвями дуба в живой изгороди есть проход, - оттуда до дома остается всего несколько сотен ярдов.
В конце луга Кон Донован заметил - или ему привиделось - какое-то белое пятно; оно медленно передвигалось по земле к проходу, временами делая мягкие прыжки; эта белая тварь, скользившая вдоль ряда кустов, была, как описывал дед, размером не больше его шляпы - вот все, что удалось разглядеть, прежде чем она скрылась в том самом месте, куда он направлялся.
У самого прохода лошадь заартачилась. Двоюродный дед понукал ее, улещал - все было бесполезно. Он спешился и попытался провести лошадь за повод, но она с фырканьем отпрянула и принялась дрожать всем телом. Двоюродный дед снова поднялся в седло. Но лошадь не успокоилась и не слушалась ни ласки, ни плетки. В свете полной луны дед не обнаружил ничего, что могло бы напугать кобылу; задержка в двух шагах от дома показалась ему особенно досадной, и он окончательно потерял свое, далеко не ангельское, терпение; всерьез пустив в дело плеть и шпоры, он подкрепил свои усилия потоком ругательств и богохульств.
Внезапно лошадь прыгнула в проход, и Кон Донован, пролетая под мощной дубовой ветвью, ясно увидел стоявшую рядом, на насыпи, женщину, которая вытянутой рукой ударила его в плечо. От удара он припал к лошадиной шее; кобыла, в отчаянном испуге, диким галопом прискакала к дверям дома и остановилась, дрожащая и взмыленная.
Ни жив ни мертв, мой двоюродный дед вошел в дом. Он рассказал жене свою историю, быть может не всю, а только то, что пожелал. Жена не знала, что и подумать. В одном не приходилось сомневаться: случилась беда. Муж был очень слаб и плох и просил немедля послать за священником. Когда больного укладывали в постель, то на его плече, там, куда пришелся удар, обнаружили пять отметин от пальцев. Эти странные следы - которые, как рассказывали, по цвету напоминали ожог от удара молнии - оставались на его теле до самой смерти.