Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Я читал эту надпись в последних лучах, а когда мы спустились с паперти, солнце уже скрылось за горизонтом.
- Двадцать лет минуло с тех пор, как умер сквайр, - сказал я в раздумье, задержавшись на кладбище.
- Да, сэр, девятого числа сравняется двадцать лет.
- Старый джентльмен был, вероятно, очень добрым человеком?
- Довольно добрым, сэр, и покладистым - при жизни, наверное, и мухи не обидел, - согласился Том Уинзор. - Но ведь никогда не знаешь, что они могут выкинуть под конец; кое-кто из них, сдается мне, начинает чудить.
- Разве он был сумасшедший? - спросил я.
- Он? Ну нет, только не он, сэр; немного с ленцой, наверное, как все старики, но я всегда видел его насквозь.
Слова Тома Уинзора показались мне несколько загадочными, но в тот вечер меня, как и сквайра Бауза, одолевала "ленца", и я не стал больше задавать вопросы.
По перелазу мы выбрались на узкую дорожку, идущую по краю кладбища. Над дорогой нависали кроны вековых вязов, и в наступавших сумерках делалось все темнее. Когда мы шли бок о бок между двумя ветхими каменными стенами, впереди появилось и, петляя, стремительно пронеслось мимо нас какое-то существо, издававшее дребезжащие звуки, похожие на испуганные смешки; поравнявшись с ним, я разглядел, что это человек. Теперь я могу признаться, что несколько поддался тогда страху. Неизвестный был одет по большей части в белое, и я принял его в первое мгновение за белую лошадь, несущуюся на нас галопом. Том Уинзор обернулся и проводил взглядом удалявшуюся фигуру.
- Отправился на ночь бродить, - проговорил он вполголоса. - Вот кому проще простого приготовить постель; все, что нужно, - это шесть футов сухого торфяника или вереска или уютное местечко в высохшей канаве. Этот парень за двадцать лет ни разу не спал дома и не будет, пока трава растет.
- Умалишенный? - спросил я.
- Наподобие этого, сэр; он слабоумный, дурачок; мы зовем его Дикон-дьявол, потому что, кроме "дьявол", он других слов почти и не говорит.
Тут мне пришла мысль, что этот слабоумный имеет какое-то отношение к истории старого сквайра Бауза.
- О нем, верно, рассказывают всякие странные вещи? - предположил я.
- Вроде того, сэр, вроде того. Иные истории и в самом деле странные.
- Двадцать лет он не спал в доме? Как раз двадцать лет назад умер сквайр, - продолжал я.
- Будет двадцать лет, сэр, и уже вскорости.
- Вы должны мне об этом рассказать, Том, сегодня после ужина, когда у меня будет досуг.
Моя просьба, казалось, пришлась Тому не по вкусу; глядя вперед, на дорогу, он отозвался:
- Знаете ли, сэр, уже лет десять или больше в доме все спокойно и ни в парке, ни в лесах вокруг Баруайка никто ничего такого не встречал, и моя старуха против того, чтобы об этом болтать; на ее взгляд, да и на мой тоже, лучше не будить лиха, пока спит тихо.
Заключая свою речь, он понизил голос и многозначительно кивнул.
Вскоре мы достигли калитки в стене. Том отпер, и мы снова вошли в парк Баруайка.
Густеющие сумерки, гигантские величественные деревья, далекий контур дома с привидениями - все это настроило меня на мрачный лад; устав к тому же после дня, проведенного в дороге, и прогулки быстрым шагом, я не расположен был нарушать молчание, в которое погрузился мой спутник.
Но стоило нам войти в дом, и овладевшая мной подавленность почти полностью рассеялась в относительно уютной обстановке. Ночь не была холодной, и все же меня обрадовал вид ярко пылавших дров; огонь камина и пара свечей делали комнату светлой. Очень приятно выглядел и покрытый белоснежной скатертью столик с приборами, готовыми для ужина.
При таких обстоятельствах я бы с большим удовольствием выслушал рассказ Тома Уинзора, но после ужина, ощутив сонливость, поленился заводить разговор на интересующую меня тему; некоторое время я зевал, а потом понял, что бороться с дремотой бесполезно, удалился в спальню и вскоре, не пробило и десяти, уже крепко спал.
Немного погодя я расскажу вам о происшествии, которое прервало в ту ночь мой сон. Оно было пустяковым, но очень странным.
К следующему вечеру моя работа в Баруайке была закончена. С самого утра, за непрерывной напряженной работой, у меня не оставалось времени, чтобы вспомнить о том загадочном случае, который я только что упомянул. Но вот наконец, завершив ужин, я расположился за столиком отдыхать. День был душный, и я до отказа поднял одну из оконных рам. Я сидел у окна, придвинув к себе бренди и воду, и выглядывал в темноту. Луны не было, а в безлунные ночи из-за близко растущих деревьев мрак вокруг дома необыкновенно сгущался.
- Том, - заговорил я, когда удостоверился, что предложенный мною кувшин горячего пунша настроил управляющего на общительный и говорливый лад, - вы должны мне сказать, кто еще, кроме вашей жены, вас и меня, ночевал здесь вчера.
Том, сидевший у двери, поставил свой стакан и несколько секунд молча искоса на меня смотрел.
- Кто еще здесь ночевал? - повторил он с нажимом. - Ни одна живая душа, сэр.
И он уставился на меня, явно ожидая продолжения.
- Очень странно. - Я ответил ему таким же пристальным взглядом, чувствуя себя и в самом деле немного странно. - А вы не заходили в мою комнату прошлой ночью?
- Ночью нет, только утром, когда пришел вас будить; могу поклясться.
- Вот что, - сказал я, - кто-то у меня побывал, тоже могу поклясться. Я слишком утомился, чтобы встать с постели, но меня разбудил какой-то шум, и я решил, что кто-то швырнул на пол две жестяные коробки, где у меня заперты бумаги. Я услышал медленные шаги; в комнате было светло, хотя, как мне помнилось, перед сном я потушил свечу. Я подумал, что это вы пришли за моим платьем и случайно опрокинули коробки. Кто бы то ни был, но он ушел и свет унес с собой. Я собирался снова заснуть, но, взглянув в конец постели, где полог был чуть-чуть раздвинут, заметил свет на противоположной стене, словно бы кто-то со свечой в руках очень осторожно приоткрывал дверь. Я, не вставая с постели, поднялся, откинул сбоку полог и увидел, что дверь действительно открывается и в комнату снаружи проникает свет. Вы знаете, что изголовье кровати помещается у самой двери. Чья-то рука толкала дверь, держась за край, и рука эта была очень необычная, совсем не похожая на вашу. Позвольте взглянуть.
Том протянул мне свою руку.
- Нет, у вас нормальная рука. А та была иной формы, полней, и средний палец укороченный, меньше других, словно он был сломан, а ноготь загнут наподобие когтя. Я крикнул: "Кто здесь?" Рука скрылась, стало темно, и больше я не видел и не слышал этого неизвестного посетителя.
- Он, как пить дать, он - это так же верно, как то, что вы живой человек! - вскричал Том Уинзор; лицо его побелело вплоть до самого кончика носа, глаза вылезали из орбит.
- Кто? - спросил я.
- Старый сквайр Бауз; это его руку вы видели; Господи, смилуйся над нами! - отозвался Том. - Это его сломанный палец и согнутый дугой ноготь. Счастье ваше, сэр, что в этот раз он не вернулся, когда вы его окликнули. Вы ведь приехали по делам обеих мисс Даймон, а будь его воля, им бы не досталось ни фута здешней земли; когда его застигла смерть, он как раз составлял совсем другое завещание. Он всегда и со всеми держался любезно, но этих двух дам он терпеть не мог. Мне стало не по себе, когда я услышал, что вы приезжаете по их поручению, и видите, как оно обернулось: он снова взялся за свои старые штучки.
Понадобились некоторые усилия с моей стороны и еще немного пунша, чтобы заставить Тома Уинзора, в объяснение его таинственных намеков, рассказать об обстоятельствах, последовавших за смертью старого сквайра.
- Как вам известно, сквайр Бауз из Баруайка умер, не оставив завещания, - начал Том. - И все вокруг его жалели, насколько можно жалеть старика, который прожил долгие годы и не вправе сказать, что смерть постучалась в его дверь раньше положенного часа. Сквайра любили, потому что он никогда не выходил из себя, не сказал ни единого грубого слова и не обидел даже мухи; тем более удивительно то, что случилось после его смерти.
Первое, что сделали эти леди, - купили скот, чтобы пасти его в парке.
Как бы то ни было, неумно они придумали - использовать эту землю под пастбище, для наживы. Но они и представить себе не могли, с чем имеют дело.
В скором времени коровы одна за другой стали хворать и околевать; так шло и шло, и стадо изрядно поредело. Потом потихоньку народ начал рассказывать всякие чудные истории. То одному, то другому попадался на глаза вечерней порой сквайр Бауз; как прежде, при жизни, он прохаживался среди старых деревьев, опираясь на трость; иногда, поравнявшись со стадом, он как бы ласково похлопывал по хребту какую-нибудь из коров, а назавтра, уж непременно, та самая корова делалась больной и вскорости подыхала.
Ни разу никто не видел сквайра вблизи - ни в парке, ни в лесу и нигде. Но все узнавали его по походке, фигуре и его обычному платью; а коров, которых он касался, запоминали по масти: белой, мышиной или черной; и, как пить дать, эта корова отбрасывала копыта. Соседи стали бояться дороги через парк; никто не хотел ходить в лес или пересекать границы Баруайка, а скот все так же болел и околевал.
Жил там один парень по имени Том Пайк - слуга старого сквайра. Ему было поручено смотреть за имением, и он единственный ночевал в доме.
Слушая эти истории, Том злился, потому что нисколько им не верил, а главное, ему никак не удавалось нанять пастуха: и взрослые и мальчишки - все боялись. И Том написал в Мэтлок, в Дербишире, своему брату Ричарду Пайку - тот был парень сметливый и к тому же ничего не знал о прогулках старого сквайра.