***
Я пошла к Мальвике, хотя уже близился обед, а больничный персонал не очень любил, чтобы нарушался заведенный порядок. Она сидела у двери спального корпуса. Остальные пациентки собрались у дальней двери веранды.
Она сидела прямо, с окаменевшей спиной и широко раскрытыми глазами. Она не моргала. Ее рот был раскрыт, вокруг губ запеклась слюна.
– Боже мой, – сказала я. – Она мертва.
Я чуть не побежала за помощью, но медсестра меня остановила:
– Нет, она в ступоре.
Глаза старухи были красными и сухими. Я всмотрелась в них, ища признаки жизни, но не нашла их. Ни пульса, ни дыхания. Я ничего не помнила из курсов первой помощи и, кроме того, не смогла бы заставить себя прижать свой рот к ее.
– Мы должны ее положить, – сказала я. По крайней мере, это я могла сделать. Остальные смотрели на меня.
– Оставь ее как есть, – сказала Сангита, качая головой. От нее пахло жженым волосом.
– Надо позвать доктора, – сказала я, но при этом думала: "Прусская голубая. Если смешать прусскую голубую с титановой белой и разбавить, я получу цвет ее мертвых глаз. Я напишу ее как молодую девушку, а потом вот так нарисую глаза".
– Она пустая, – тихо сказала медсестра. – Ее дух улетел на свободу. Он скоро вернется. Надо только подождать.
Прошло пять минут. Я поняла, что надо что-то делать. Я позвонила доктору со своего сотового телефона. Он сказал:
– Спешка ни к чему. Медсестры сами позвонят в морг, если будет надо.
Я присела перед Мальвикой на корточки. Такой возможности мне больше не представится. Волосок на подбородке… он не загибался.
И тут это случилось. После десяти, а может, даже пятнадцати минут неподвижности Мальвика шевельнулась, моргнула, обхватила руками колени и стала качаться взад-вперед.
– Она… Доктор ее осматривал?
– Они не хотят тратить время. Говорят, все равно это бесполезно.
– Часто это с ней происходит?
– Время от времени. Это ее успокаивает. После приступа она всегда чувствует себя лучше.
Никто вокруг особо не беспокоился, и я подумала, что, возможно, это типично западная черта – бояться старухи, которая может умирать и оживать так же легко, как мы засыпаем и просыпаемся.
Я тихо села на стул и стала зарисовывать вечерние больничные дела. Это меня успокаивало. Мальвика сменила позу и попросила сахара. У нее на подбородке блестели желтоватые струйки слюны. Губы были сухими и потрескавшимися. Глаза по-прежнему смотрели в никуда и имели почти фиолетовый цвет. Левая щека покраснела, как будто к ней прилила кровь.
Я зарисовала эти отметины смерти.
***
Некоторое время я не приезжала в больницу Святого Мартина. Мне заказала портрет одна богатая француженка. Притягательная сила денег убедила меня взять заказ, и, кроме того, мне нравилась мысль, что моя работа будет висеть где-нибудь во Франции.
Как-то, устав от красивого лица француженки, я достала из стола портрет Мальвики. При взгляде на него мне стало нехорошо. Я никогда до этого не рисовала мертвых. На заднем плане я изобразила часы, остановившиеся в 5:37.
Я подумала о таксистах, о том, как они повторяют легенду об исчезающей девушке. Как они непроизвольно своими байками покрывают насильника. Я поняла, что не смогу закончить портрет Мальвики, пока не узнаю ее как молодую девушку, не пройду ее дорогой и не заучу ее наизусть.
И началась неделя – или, может быть, это были две недели? – в течение которой я каждый вечер после пяти ловила такси у ремесленного рынка. Некоторые таксисты гордо говорили мне:
– Вообще-то мы не сажаем здесь молодых девушек. Но я не верю в привидения.
В один из вечеров шофер сказал:
– Вы ездили за покупками? – Он смотрел на меня в зеркало – но не совсем на меня. На место рядом со мной. Мне всегда было тяжело разговаривать с косоглазыми людьми.
– Да, – сказала я, хотя никаких сумок у меня с собой не было.
– Девушки, а вы идете сегодня на танцы?
– Девушки?
– Да. Вы и ваша подруга. – Он кивнул мне. И месту рядом со мной.
Моя правая рука покрылась мурашками. Кто-то будто прислонился ко мне. Я не поверила, что в машине еще кто-то есть, но смотреть мне не хотелось. Я отодвинулась ближе к двери и все же повернула голову.
Ничего. Никого.
Шофер произнес что-то на хинди.
– Извините, я не говорю на хинди, – сказала я, но он продолжал говорить, делая паузы, как будто слушал кого-то.
– Ваша подруга очень скромная, – сказал он.
Мы свернули на дорогу, ведущую к кладбищу и больнице Святого Мартина. Мне хотелось выйти, но я должна была ехать дальше, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. Мы проехали кладбище, повернули к больнице. Шофер обернулся.
– Где… ваша… подруга? – закричал он. А по виду и не скажешь, что этот мужчина может кричать. – Где она? Вы мне заплатите за двоих!
– Вы можете подождать? Я хочу кое-что проверить.
Он затряс головой и дал газу, едва я захлопнула дверцу.
– Где она? Где та девушка?
***
Мальвика сунула в рот палец:
– Сахар? Сахар?
Никому не пришло в голову ее умыть. Я ясно видела смертные отметины, желтоватую слюну на подбородке, фиолетовый оттенок глаз.
– Вы уходили? – спросила я. – Вас здесь не было?
Она кивнула:
– Я та девушка. – И улыбнулась.
***
Я закончила портрет Мальвики. Слой краски получился очень толстым, потому что я переписывала ее снова и снова: молодая, старая, мертвая. Молодая, старая, мертвая. Я так и не смогла решить, какое лицо лучше всего передает, кто она есть.
Послесловие
Легенда, на которой основан мой рассказ, очень проста. Девушка ловит такси в Суве и просит отвезти ее на кладбище. Когда они доезжают до места, она исчезает. Таксисты пугают этой историей ночных пассажиров.
Я выбрала именно эту городскую легенду, потому что из всех историй, выслушанных мной за целый год, только она не была привязана к определенному призраку, и ее знало много людей. Для большинства рассказов о призраках характерна конкретика – такой-то призрак обитает в такой-то деревне, – и каждый рассказчик настаивает на своем варианте истории.
Кладбище действительно располагается недалеко от психиатрической лечебницы, и сама лечебница тоже существует. Еще чуть дальше по дороге находится тюрьма, которая, возможно, будет фигурировать в одном из моих будущих рассказов.
Окна моего дома выходят на это кладбище. Когда я только въехала, я имела обыкновение говорить таксистам: "К дому возле кладбища". Это их пугало – они все время поглядывали в зеркало, и из-за этого езда становилась опаснее, чем обычно.
Первый роман Каарон Уоррен, "Униженные" ("Slights"), вышел в издательстве Angry Robot Books в 2009 году. Ее второй роман, "Затуманивание" ("Mistifi cation"), вышел в том же году, а публикация третьего, "Вокруг Дерева" ("Walking the Tree"), запланирована на нынешний год.
Ее рассказы, многие из которых получали престижные премии, публиковались в таких журналах, как Poe, Paper Cities, Fantasy Magazine и других – и в Австралии, и по всему миру. Ее рассказ "Тюрьма для призраков" ("Ghost Jail"), впервые напечатанный в журнале 2012, был включен в антологию Apex Book of World SF, а ее второй рассказ, "Синий ручей" ("The Blue Steam"), – в антологию The Dead Souls.
Каарон Уоррен живет в столице Австралии Канберре.
Кит Рид
Акбар
Индия тяжела, даже если это и страна твоей мечты. В горле у Сары пересохло, губы потрескались; по земле змеится красная пыль. Никогда в жизни ее так не мучила жажда. На их десятую годовщину они с Терри отправились в Индию – и вот они здесь, на краю пустыни Тар.
– Вот он, – говорит он каким-то незнакомым голосом. – Призрачный город Акбара.
Над ними нависают, подавляя своими размерами, ворота, ведущие внутрь крепости из красного песчаника. Она потрясенно шепчет:
– А кто умер?
– Наверное, можно сказать, что сам город, – говорит он, но его голос напитан надеждой. – Фатехпур-Сикри. Нравится?
– Кажется, да. Он не похож ни на что на свете. – Они обсуждали эту поездку годами, но теперь, когда они здесь, у нее непонятно почему разыгрались нервы.
– Разве он не прекрасен? – Он берет ее за руки и ждет от нее радости.
– Еще не адаптировалась ко времени. Да еще этот поезд. Я сейчас сама не своя.
– Индия меняет людей, – загадочно говорит Терри. – Пойдем. Все наладится.
– Я надеюсь! – Она любит Терри Кендалла, но никак не может избавиться от мысли, что он привез ее сюда не просто так.