- Не взял бы он по ошибке рюмки с ядом, - услышал по возвращении Шломо встревоженный голос великого князя.
- Этого не случится, ваше сиятельство, - успокоил его Пуришкевич. - Юсупов отличается, как я вижу, громадным самообладанием и хладнокровием.
Соломон спрятал усмешку в накладные усы и потер подбородок. От въевшегося в поры грима начинала зудеть кожа.
Внезапно Пуришкевич поднял вверх палец.
- Никак едут? - полушепотом произнес он.
Соломон тоже услышал нарастающий рокот мотора. Он подскочил к граммофону и быстро завертел ручку. Еще мгновение - и игла опустилась на испещренный бороздками миньон.
Сквозь шипение пластинки и барабанную дробь марша со двора прорвался звук хлопающих дверец автомобиля.
Под аккомпанемент флейт скрипнула дверь черного хода, и на площадке затопотали ноги, стряхивающие снег.
Прежде чем из граммофонной трубы вырвалось первое "Yankee Doodle went to town…", незнакомый голос внизу громко спросил:
- Куда, милай?
* * *
Феликс ненавидел Распутина.
Он ненавидел в этом зарвавшемся мужике все. Его обросшее неопрятной бородой длинноносое лицо. Его маленькие и близко посаженные темно-серые глаза, глубоко утопленные в глазницах. Вечно подозрительный, испытующий взгляд из-под густых нависших бровей. Слащавую, но вместе с тем злую и плотоядную улыбку, звук его вкрадчивого голоса. Хамскую манеру держаться извечным хозяином положения.
Он ненавидел его привычку выдумывать каждому прозвище. Свое - "Маленький", уничижительное и нарочито подчеркивающее, что есть еще и Большой Феликс Юсупов, он ненавидел почти так же, как и привычку Распутина называть его "милай".
А еще он его боялся.
- Куда, милай? - ласково спросил Распутин.
Феликс скрипнул зубами и задвинул дверной засов.
- Вниз по лестнице, - изобразил он улыбку, повернувшись к Старцу. - Столовая у нас там.
Распутин же, напротив, смотрел наверх. Туда, откуда доносились ритмичные аккорды американской песенки.
- А там что? Кутеж? - Распутин ткнул пальцем в сторону кабинета.
- Нет, - помотал головой Феликс, - у жены гости. Они скоро уйдут, Григорий Ефимович. А пока пойдемте в столовую, выпьем чаю.
Не снимая галош, Распутин протопал по персидскому ворсу к камину. Погрел в его тепле длинные пальцы и прошел в будуар.
- Богато тут у тебя, - скидывая шубу и бобровую шапку на диван, протянул Распутин. - Затейливо.
Потыкав кончиком галоши медвежью морду, он повернулся к зеркальному шкафу.
- Ящик-то какой хитрый! - словно ребенок, всплеснул руками Старец. Раскрыл дверцы и запустил в зеркальный лабиринт руку. - Вроде как и дна нет, а тронешь - вот оно! - восхищенно повернулся он к Юсупову. - Хороша диковина!
Уже раздевшийся Феликс разливал чай.
- Садитесь, Григорий Ефимович, - поставил он чашку на блюдце. - Пейте, закусывайте. Я по случаю вашего визита наисвежайших птифур заказал.
Феликс пододвинул к Распутину блюдо с шоколадными и миндальными пирожными.
- Спасибо, Маленький, уважил. - Старец взял одно из них и отправил в рот. - А сам чего?
- Да сладкие они больно, - скривился Феликс, чувствуя, как пронизывает его взгляд Старца. - Не люблю сладкого.
- А я вот до него большой охотник, - пробуя теперь шоколадное, улыбнулся Распутин. - Много ли радостей-то в жизни, милай? Сахарок-то - он душу радует!
Феликс внимательно следил за Распутиным. Яд должен был подействовать немедленно, но Старец не выказывал ни малейших признаков отравления.
Время шло. Наверху раз за разом заканчивался и начинался снова веселый "Янки-Дудль". Феликс чувствовал, как с каждым заходом все больше натягиваются его нервы. Словно их наматывают на заводную ручку граммофона.
Распутин меж тем прикончил все миндальные пирожные и допивал третью чашку чая. Феликс отчаянно тянул время.
- Григорий Ефимович, а зачем Протопопов к вам заезжал? - спросил он, перебрав уже все нейтральные темы. - Все боится заговора против вас?
- Да, милай, мешаю я больно многим, - Распутин облизал замаранные шоколадным кремом пальцы, - что всю правду-то говорю. Не нравится аристократам, что мужик простой по царским хоромам в грязных сапогах шляется. Все одна зависть да злоба. А что мне их бояться? Ничего со мной не сделают. - Старец наклонился вперед и понизил голос: - Заговорен я против злого умысла. Пробовали, не раз пробовали, да Господь все время просветлял, - погрозил он в пустоту длинным пальцем. - А ежели только тронут меня - плохо им всем придется, - закончил Распутин. Откусил от последнего пирожного и улыбнулся мерзкой, плотоядной улыбкой.
Феликс почувствовал, как под острым прищуром Старца теряет остатки самообладания.
Вдруг Распутин закашлялся, будто поперхнувшись, и схватился за горло.
- Вам плохо, Григорий Ефимович? - Феликс вскочил на ноги.
- Что-то в горле першит, милай, - ответил тот. - Налей рюмочку.
Юсупов тотчас оказался у винного столика. Откупорив бутылку красного, он залил вином яд и подал Распутину.
- Ваше здоровье, - Феликс поднял безопасную рюмку и по-гусарски, в два глотка осушил.
Распутин пил медленно, с удовольствием. Мелкими глотками смакующего знатока.
- Откуда такое? - одобрительно крякнул он и поставил рюмку перед собой.
- Из Крыма, - ответил Феликс неровным голосом. - С наших виноградников.
- И много у тебя его?
- Целый погреб, - мотнул головой Юсупов, ожидая, что Распутин вот-вот повалится замертво.
Но Старец и не думал умирать.
- Это хорошо, - откинулся он на спинку стула, вытянул ноги и заложил руки за голову. - И мадера есть?
Юсупов кивнул.
- Давай-ка теперь мадеры, - почесал бороду Распутин.
Феликс потянулся было за новой рюмкой с еще одной порцией яда, но тут Старец протянул ему свою:
- Наливай в эту!
- Ведь нельзя же, Григорий Ефимович! - попытался возразить Феликс. - Невкусно вместе, когда и красное, и мадера. Я налью вам в свежую.
Распутин махнул рукой:
- Ничего, говорю! Лей в эту!
Холодеющими пальцами Феликс принял рюмку. Поставил ее на край винного столика. Медленно, словно в полусне, потянул пробку из бутыли. Она хлопнула, покидая горлышко.
Юсупов вздрогнул и словно ненароком столкнул рюмку со стола. Темное стекло ударилось об пол. Звонко. Вдребезги.
- На счастье! - хохотнул Распутин.
- На счастье, - бледным эхом отозвался Феликс, заливая очередную порцию яда на дне следующей рюмки мадерой.
Они чокнулись и снова выпили.
- Да что ты все скачешь, Маленький? - спросил вдруг Распутин. - Неси всю мадеру сюда!
Феликс повиновался.
Схватив бутылку, Распутин налил им обоим.
- А что княгиня? - поднял глаза к потолку Старец. - Скоро ли выйдет ко мне?
Юсупов пожал плечами.
- Думаю, гости скоро начнут расходиться, - поморщился Феликс, слыша, что "Янки-Дудль" начался заново. Юсупов бросил тоскливый взгляд на винный столик. Там, за бутылками, оставалась последняя рюмка с ядом.
Вдруг выражение лица Распутина резко изменилось: хитро-слащавая улыбка исчезла, вместо нее появилось выражение отвращения и злобы. Казалось, сейчас он кинется на Феликса и сомкнет на его шее когтистые пальцы.
- А может, не люб я ей, а? - вместо этого спросил Распутин. - Чурается мужика? Так поедем к цыганам, Маленький! Они меня завсегда любят! Поют мне. Пляшут.
- Не сердитесь, Григорий Ефимович, - тронул ненавистную руку Юсупов. - Она как гостей проводит, так сразу и выйдет, уверяю вас! Давайте еще по одной? - поспешил разлить вино Юсупов.
- А ты ведь тоже поешь? - подобрел после мадеры Распутин. На глаза ему попалась гитара. - Сыграй, Маленький, что-нибудь веселенькое.
Юсупов послушно взял инструмент.
- На душе тяжело, - признался Феликс, беря минорный аккорд.
- Ну, грустную сыграй, - разрешил Распутин. - Люблю, как ты поешь.
Феликс тряхнул головой.
- Гори, гори, - взял он минорную "ми", - моя звезда…
Время шло. Яд все не проявлял силы. Распутин внимательно слушал, то и дело подливая себе мадеры.
Феликс поежился. Несмотря на трещащий подле камин, ему вдруг стало ужасно холодно. Замерзшие пальцы плохо попадали по струнам. Уютная до этой минуты столовая превратилась в промозглый склеп, а сидящий напротив Распутин - в бессмертного вурдалака, цедящего из рюмки рубиновую юшку.
- Умру ли я, и над могилою, - из последних сил вывел Феликс, - гори, сияй, моя звезда.
Распутин захлопал в ладоши.
- Спой еще, - тут же попросил он. - Много души в тебе.
Поверх бравурного американского марша зазвучал новый романс.
В животном исступлении Феликс выводил ноты. Происходящее не укладывалось в голове. Реальность казалась безумным сном. Кошмар длился уже больше двух часов. Ходики на стене показывали половину третьего ночи.
Распутин прикончил бутылку. Взгляд его сделался мутным. Старец выставил локти на стол и оперся головой о ладони. Глаза его закрылись.
Феликс закончил пение. Ненавистный "Янки-Дудль" наверху тоже затих.
В наступившей тишине Распутин вдруг захрипел, встрепенулся и запустил руку за пазуху косоворотки.
- Вам нездоровится? - внутренне сжался Феликс.
- Голова что-то отяжелела, и в животе жжет, - медленно произнес Распутин. - Дай-ка еще рюмочку - легче станет.
Юсупов в два шага подскочил к винному столику.
- Возьмите, - протянул он Распутину полную до краев рюмку, на дне которой был яд. Последнюю рюмку.
Старец одним глотком опрокинул ее в себя, задрав к потолку бороду. Крякнул. Отер усы. И откинулся на стуле.