Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Димка пришел за ней как раз тогда, когда Светка красила ей губы своей помадой, а Аня держала наготове тушь для ресниц. Димка вынул носовой платок, осторожно стер помаду и тихо сказал, чуть улыбаясь:
— Пообещай, что выполнишь…
— Ладно. А что?
Это была их игра: «Пообещай» — «Конечно. А что?» — «То или это».
— Никогда не красить губы.
— Не буду, — легко пообещала она. — А почему? Ведь красиво же!
— А целоваться с намазанными губами как? — Он наклонился, крепко поцеловал ее и озабоченно потер рукой собственный рот. — Вот как бы я сейчас выглядел, если бы у тебя губы намазаны были? Страшно представить.
— Страшно представить, — с готовностью согласилась Юлька. — Я никогда не буду красить губы. Ни в жисть! Клянусь. А ты мне тоже пообещай…
— Обещаю. Что?
— Что будешь носить меня на руках… Особенно когда туфли так жмут.
Он засмеялся, подхватил ее на руки и торжественно сказал:
— Обещаю! Буду носить тебя на руках всю жизнь. Клянусь!
И так и не выпустил ее из рук, к бурному негодованию гостей сорвав обряд выкупа невесты и нарушив еще дюжину каких-то традиций. Донес ее до своей директорской «Волги», усадил на заднее сиденье, сам устроился рядом и скомандовал Павлу Игнашину, который был его свидетелем, а сегодня заодно и водителем:
— Гони.
И машина рванула с места с такой скоростью, будто до сельсовета было не четыре километра, а по крайней мере сто. Юлька оглянулась и через облако фаты успела заметить, как во вторую «Волгу» торопливо садится ее свидетельница Аня, как тетя Нина крестит их вслед и как мать машет руками и разевает рот. Опять кричит, наверное.
У сельсовета они минут десять ждали, когда подъедут все остальные, и Димка все время держал ее на руках, а Павел все время фотографировал их, а сельсоветовские бабы все время болтали глупости и хихикали. А потом с истошным воем клаксонов подъехали все пять машин с гостями и родней, и Димка понес ее в небольшое и неновое здание сельсовета выходить замуж. Юлька успела заметить, как мать раздраженно и презрительно окинула взглядом этот дворец бракосочетания, и испугалась, что сейчас опять будет лекция на тему «для-того-ли-тебя-растили», но мать промолчала и даже заулыбалась, когда Павел нацелился на нее объективом.
Димка поставил Юльку на ноги только тогда, когда надо было расписаться в какой-то толстой книге и выпить по бокалу шампанского, а потом опять поднял и понес к машине. Усадил, махнул рукой Павлу, и тот, торопливо сунув фотоаппарат кому-то, сел за руль и опять так рванул с места, что они уже не слышали поднявшегося у сельсовета возмущенного крика: опять они какие-то традиции нарушили.
— Чего хоть они все время кричат? — удивилась Юлька.
— Потому что мы смылись, — объяснил Дмитрий. — Надо было еще каравай кусать, бревно пилить, танцевать… Глупости всякие.
— Правда, глупости, — согласилась Юлька. — Танцевать! Да я в этих туфлях стоять-то — и то с трудом могу. Жмут, заразы. А каравай — это бы хорошо. Страсть как есть хочется.
— Сейчас приедем и поедим, — пообещал Дмитрий. — Пока соберутся, пока усядутся, мы успеем спокойненько поесть. А туфли сними. Зачем тебе туфли? Я же тебя теперь все время на руках носить буду.
— Правда! — обрадовалась она. — Как это я сразу не сообразила… Туфли мне теперь совершенно ни к чему.
Она наклонилась, стаскивая новые тесные туфли, завозилась, путаясь в необъятном подоле многослойной пышной юбки, и поэтому не заметила, что там случилось, — почему машина резко сбавила ход, вильнула, и Павел зло чертыхнулся сквозь зубы.
— Спокойно, — напряженным голосом сказал Дмитрий. — Не будет же он наперерез…
И тут же приглушенно охнул — и вдруг грубо сгреб ее в охапку, пригибая к своим коленям, больно обхватывая стальными ручищами. Она даже удивиться не успела, потому что сразу же после этого был удар — очень сильный, и она подумала, что сейчас они все погибнут, и постаралась вспомнить всю свою жизнь, как полагается перед смертью, но ничего особенного не вспоминалось, кроме того, что университет она вот так и не закончила… А потом Дмитрий ослабил хватку, осторожно приподнял ее, заглядывая в лицо, ощупывая сильными пальцами ее руки, ноги, ребра, и она поняла, что это вовсе не то, что было раньше, а просто он хочет убедиться, что она жива-здорова. И тогда она испугалась.
— Как я испугался, — сказал Дмитрий белыми губами и перевел дух. — Господи, как я испугался… Не ушиблась?
— Нет, — неуверенно сказала она, глядя через плечо Павла, через треснувшее лобовое стекло на какое-то огромное колесо, в которое их «Волга» уткнулась смятым носом. — Я не ушиблась. Но ты меня так схватил, что, наверное, синяки будут.
— Извини. — Дмитрий отпустил ее и полез из машины. — Извини, так получилось. Испугался очень… Паш, ты в порядке? Сейчас я с этим дебилом разберусь.
— Нога, — сказал Павел сдавленным голосом. — Ничего, кажется, просто ушиб… Только зажало, вытащить не могу… У него тележка сейчас завалится… А в ней бочки. Понимаешь?
Юлька выглянула в окно, стараясь разглядеть, что там такое на дороге. Какой-то колесный трактор выскочил им наперерез — с поля прямо через кювет. А прицеп застрял в кювете передним колесом, опасно накренившись, и составленные в нем железные бочки дергались, качались и ползли в одну сторону, еще больше увеличивая крен прицепа. И какой-то дядька неловко вылезал из кабины трактора, без выражения матерясь гнусавым пьяным голосом.
— Брось сигарету! — вдруг заорал Дмитрий во всю силу легких. — Брось сигарету, скотина! Убью!