Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
* * *
Возле станции метро "Университет" был настигнут девушкой с микрофоном и юношей с телекамерой. Я стоял, никого не трогал и доедал какую-то ерунду из тех, что продают у нас в ларьках возле метро. Девушка придвинула мне к самому рту микрофон, да так, что я его от неожиданности чуть не укусил, и сказала:
- Мужчина, передайте кому-нибудь привет.
Я растерялся и от этой растерянности передал привет Путину. Девушка тоже растерялась от моего привета. Я ей и говорю:
- Все мои знакомые и так уже с приветами. У кого побольше, а у кого поменьше. Есть и те, у которых привет совсем маленький, почти незаметный, но он есть. Им мой привет без надобности. А вот президенту, поди, никто привет не передаст. Пусть и он будет передаст с приветом. Мне даже будет приятно, что с моим.
Девушка повернулась к юноше с телекамерой и спросила:
- Сереж, ты этого… заснял? Правда, что ли?! Пошли отсюда.
И они быстро ушли. А я остался доедать то ли сосиску с кетчупом и горчицей, то ли чебурек с яйцом, то ли шаурму. Точно не помню.
* * *
Вчера вдруг страшно захотелось выпить почитать какую-нибудь книжку. Не то чтобы совсем вдруг, но до этого терпел, и ничего, а тут вот припёрло. Ну и прямиком в книжный. Стою, стало быть, в очереди, среди таких же книголюбов. Большая очередь. Стоим тихо - кто читает обложки на полках, кто трудовую копейку из дыр в карманах выуживает, а одна молодая пара так и вовсе друг дружке пересохшие губы языком облизывает. И тут слышу шум и ругань вдалеке, в районе кассы. Оказывается, бабка какая-то шумит. По виду бабки… хорошего ничего не скажешь. Завсегдатай этого книжного. Видимо, просит в кредит у продавщицы. А та не даёт. Кредит-то у бабки просрочен, а те векселя юкоса и Международного валютного фонда, что она предлагает в обеспечение покупки, магазин не принимает. Продавщица нервничает, посылает бабку на хер просит бабку как человека покинуть помещение на хер. Бабка, однако, не сдаётся. Да и кто бы сдался, когда с самого утра внутри последний день Помпеи. И тогда продавщица вызывает охранника. И он выплывает из подсобки, точно крейсер или даже авианосец, в чёрном костюме и галстуке, играя такими мускулами, которые у нас, обычных людей, встречаются, может, у одного на тысячу. Да и те недоразвитые. Подходит он к бабке, двумя пальцами берет за рукав и, воротя нос в сторону, начинает выводить её на улицу. А бабка точно к полу приросла. Охранник уж её и в спину стал подталкивать, а она ни с места. Он на неё шипеть - мол, выходи скорее, заколебала уже всех. И по всему видно, что охранника сейчас стошнит от бабки. Еле-еле он сдерживается. Тут бабка и говорит ему: "Выйду я, выйду, не толкайся. На бутылку-то дай - я и выйду". Охранник аж поперхнулся. "Вали, - говорит, - бабка, по-хорошему. Последний раз прошу. Я тебе сейчас дам, но не на бутылку, а по шее". А бабка к нему подошла поближе и выдохнула перегаром духами и туманами: "Не хошь на бутылку - дай тогда поцеловать тебя. Взасос". И слюну, которая у неё по подбородку текла, втянула шумно. И улыбнулась ласково всеми своими двумя гнилыми зубами. И побледневший враз охранник, худого слова не говоря, достал из кармана полсотни рублей и дал ей. И она ушла. Дверью не хлопала. Там дверь с механизмом таким, что им и не хлопнешь. А может, и зря он так откупился. Встречаются же заколдованные алкоголики принцессы. Редко, но встречаются. Они бы поцеловались, и она…
* * *
Шел домой, с работы, точно молодой. Нет, не в припрыжку, а с наушниками в ушах. Слушал джаз. Мне пел прямо в голову черного бархата ночной женский голос… нет, не ночной, а нуаровый. Пел про опавшие осенние листья, по которым я шел. Про вечерние темно-синие оранжевые улицы. Мимо меня брели немые прохожие, бежали немые собаки, ехали немые машины, немые нищие просили немое подаяние и какой-то небритый гражданин беззвучно спал блевал без задних ног на увядшую клумбу. А я шел… даже не шел, а плыл по реке голоса этой женщины. В этом была какая-то кинематографическая отстраненность и остраненность. Вот как в последних кадрах "Семнадцати мгновений весны" Штирлиц идет по городу, задумчиво курит и не думает о мгновеньях свысока. Усталый, загадочный и невообразимо прекрасный. И я достал из кармана кожаные перчатки, но не надел их, а взял в левую руку, а в правую взял сигарету, задумчиво закурил ее и представил себя Штирлицем. Минуты две представлял и… вдруг понял, что с рюкзаком на спине я таки похож на него, но на него из анекдота про Штирлица и парашют, который волочился у разведчика за спиной. Я вытащил наушники, выбрался на берег волшебного голоса и там, на берегу, в облупленном ларьке, купил себе пива.
* * *
Утром в переходе с "Новослободской" на "Менделеевскую" сотни и сотни людей, ещё в масках последних снов, плотной толпой, покачиваясь из стороны в сторону, мелкими шагами продвигаются к эскалатору. Поверх толпы диктор бодро спрашивает из Левитанского, "что происходит на свете", в то время как ты чувствуешь себя пинкфлойдовским последним кирпичом в крепостной стене этого города, в котором тишина только матросская. А другой и нет.
* * *
Вот мальчик лет пяти с пистолетом в одной руке и отцом в другой. Вот старушка с трехлитровой банкой, в которой сидят два хомячка. Вот цена одного хомячка - сто рублей. Вот мужчина протягивает старушке деньги, и у ребенка от скоропостижно наступившего счастья открывается рот и выпадает из ослабевшей руки оружие. Старушка ловко достает купленного хомячка и сажает в обрезанный сверху картонный пакет из-под кефира "Домик в деревне", защипывает большой скрепкой и протягивает мальчику. Немой от восторга мальчик осторожно подносит пакет к уху. ШУРШИТ!
* * *
Ближе к ночи на станции "Чистые пруды" прозрачным, невесомым детским голосом пела романс "Отвори потихоньку калитку" седая измождённая старуха. Она пела и держала красными, узловатыми руками раскрытый для подаяний полиэтиленовый пакет.
Уж и поезд подошел к "Красным воротам", а все было слышно "не забудь потемнее накидку"…
* * *
Говорят, что человек перестаёт чувствовать себя иностранцем, когда его начинают спрашивать прохожие о том, как пройти, к примеру, в библиотеку. Москвы, конечно, это не касается. Тут все спрашивают всех, и никто не знает, как пройти или проехать. Тем более в библиотеку. Здесь понаехали даже кошки с собаками. Зато почти все знают, как протолкаться. Но не расскажут. Я не знаю, как в Москве перестают быть иностранцами. Нет, если ты олигарх, депутат или министр - всё просто. Купил себе немного Москвы и стал своим. Среди таких же москвичей. А если не купил? Не хватило трёх рублей, и не купил. Сосисок полкило, хлеба, шпрот и чая в пакетиках купил, а Москвы - нет. Тогда как? А не знаю.
Вот я ехал сегодня в метро и заснул. Я всегда засыпаю после "Кольцевой". На "Проспекте Мира" ещё книжку читаю, а на "Рижской" уже сплю без задних ног. Хоть бы и стоя. Сегодня, правда, спал сидя. С книжкой в руках и очками на носу. И где-то на "Алексеевской" разбудил меня пьяненький мужичок, который качался надо мной, держась за поручень. Разбудил и говорит: "Ну ладно, пойду я. Приехал. Ты сам-то как? Дойдёшь?" И тут же вышел, не дожидаясь моего ответа. А я вдруг понял… Или мне показалось… Не знаю почему.
Нет, я никогда не буду москвичом. Да и без надобности мне. Но, видимо, это происходит - если происходит - помимо нашей воли. Москва нас не спрашивает.