Кадочка - феска, халабуда - весьма паршивое жилище, экономия - ферма, овидиополец - раздолбанный экипаж, Нюся - Наум, банка - сидение, лентюга - бездельник, самодур - снасть для ловли морских стайных хищников, дубастый - носатый, глосики - камбалы-глоссы, спрашиваешь! - конечно; еще бы. "Дамские пальчики" - именно так сию пору одесситы именуют все сорта столового винограда типа "Хусайне белый", "Нимранг", "Кардинал" с очень крупными бубочками (в русском языке - ягодками). В пятидесятые годы пресловутая "лодочка с дырками" уступила свое место в одесском языке "баяну", что переводится на русский язык как "садок", зато "ага" мы используем по сию пору во всем его многообразии, от "да" до "что и требовалось доказать". Что же до "габелки", то это деятель куда похлеще "шибеника", переводящегося на русский язык как "сорванец".
"На! Пососи!" - демонстрирует локоть катаевская Мотя. А что еще может показывать девочка, с учетом того, что в те годы крылатая фраза "Пососи и больше не проси" была достоянием исключительно одесского языка. "А цены подходящие сделать на привозе, так это с маком" - из той же оперы, ибо в виду имеется "дуля с маком", она же русскоязычная "фига" или "кукиш". Слово "дуля" некогда считалось нецензурным, ибо в русском языке оно означало то же самое, что поныне "антон" в языке одесском. Зато жители Ближних Мельниц и Пересыпи еще на моей памяти выдавали: "За червончик, та ще с гаком, ты получишь дулю с маком". Да и "привоз" - это не знаменитый одесский "Привоз", а любой рынок.
"Она с Маразлиевской перебралась на Ближние Мельницы" переводится на русский язык как "она скончалась". Но или мы не говорим аналогичным образом в наши дни: "Он переехал на Таирова" - он умер, а если "Он переехал на Слободку" - так сошел с ума. А легендарный по сию пору "Борис, председатель дохлых крыс" или угловая система одесских координат, а "специальные жестянки для собак, прикованные к деревьям"? Забота о бездомных собаках была одним из условий завещания богача Ралли. Катаев проводит нас по реальному Городу, растаявшему в дымке прошлого, поясняя даже причины ставшей притчей во языцех аполитичности одесситов: "Правила хорошего тона предписывали черноморским мальчикам относиться ко всему на свете как можно равнодушнее".
И у Катаева, как и у других родившихся в Городе писателей, есть то, что я бы назвал "одесской памятью". То есть употребление в текстах, иногда с расшифровкой, деталей жизни горожан. К примеру, Катаев в том же "парусе" пишет "мебель, называвшаяся здесь "обстановка". Или, говоря о грецком орехе, поясняет "у нас в городе его называли волошский орех". Какой писатель, кроме настоящего одессита, напишет и подобную фразу: "Тот Володька с Ришельевской, у которого монтекристо"? Или в Городе было не принято говорить типа "Вичик с Маразлиевской, у которого цветной телевизор"?
Слова истинно родного языка одесских писателей, автоматически вылетая из недр подсознания, ложились на страницы, как рукописей, так и книг. Никому из них и в голову не пришло, к примеру, заменить "скибку" на русскоязычную "дольку".
Уж как сражался за чистоту русского языка Корней Чуковский, а только стал писать об Одессе, тут же посыпались вместо "пиджаков" неведомые Бабелю "твинчики" с прочими "пуканцами".
Л. Славин в рассказе "Предвестие" пишет: "Трам-карета с оглушительным грохотом (за что ее называли трам-тарарам-карета) мчалась через весь город…". Как называли "трам-карету" за пределами Города, Славин не поясняет, а ведь на русский язык "трам-карета" переводится как "автобус". Эти строки были написаны через несколько десятков лет после того, как в Городе была создана "Генеральная компания трам-карет и омнибусов Одессы и России", которую держали папа с сыном по фамилии, чтоб я так жил, Петрилло.
"Это были очень вкусные штучки, вроде, я сказал бы, огурчиков из теста… Называлось это чибрики", - писал Ю. Олеша.
Переехав в Москву, бывший одесский мент и бандит А. Казачинский успел написать всего одну книгу. Его "Зеленый фургон" был дважды экранизирован. Пару примеров "одесской памяти": "…жмыхами, или, как их называли в Одессе, макухой", "…назывались тогда в Одессе не трусиками, а штанчиками", "Из окон доносилась бойкая песенка, которую пела в те дни вся Одесса", "Деревянные сандалии, называвшиеся в Одессе стукалками…". В небольшой повести Козачинского запечатлена история с географией реальной Одессы, с ее "балагулами", "кукурузной армией" и прочими "дорожными". Одесские слова употребляются автором безо всяких пояснений: "полова" - дрянь, "летучка" - опергруппа. Что такое "малина" или "урканы" сегодня знают все, а значение слова "юшка" понимал даже самый известный в мире одесский писатель.
"Почему в Одессе было так много королей? В этом виноват местный воздух", "его сыновья катались в моторе", "он бы перевернулся в гробу три раза", "Пробочники - редкая и своеобразная профессия людей, неизвестная ни в быту, ни в литературе, но звучащая в Одессе, имеющая свои традиции…". "Мотя кричал им из своего чулана: - Что, каурые? Контора пишет?! Хватит! Завтра, может, все капут принимать будем!..Я с тебе клепки выпущу!".
Это всего лишь несколько цитат из современника Бабеля, тоже писателя. Но не одесского, как может показаться, а курского писателя Михаила Лоскутова, расстрелянного в конце тридцатых годов. Не без помощи Лоскутова я узнал, откуда пошло выражение "тупой, как пробка". И почему русскоязычные "откупорку" и "закупорку" именовали в Городе "пробочником" и "пробкой". Но было бы чумполом наивняка искать подобные откровения у чересчур нетипичного одессита, которого отчего-то ввели во главу представительства Города на всей планете.
Народный артист России Михаил Левитин признавался: "Я нетипичный одессит хотя бы потому, что у меня нет, почти нет одесской речи. Так не говорят одесситы, как я говорю. Это было с самого детства - в доме так говорили родители, не одесситы". После подобного откровения наивно задаваться вопросом: откуда могла взяться одесская речь у Бабеля, которого в десятилетнем возрасте привезли в Город?
ПОСТАВЬ МНЕ КИПЯТОК НА ГОЛОВУ
У меня было тяжелое детство, с пресловутыми деревянными игрушками. Я слышал одесский язык еще в материнской утробе, затем впитывал его с материнским молоком и рос внутри двух переплетенных лексических миров. Когда читал книгу Джанни Родари "Джельсомино в стране лжецов" никак не мог понять, что такое "ластик". Не удивительно, если даже в писчебумажках (магазин канцтоваров) пресловутый ластик продавался, согласно ценнику, исключительно как "резинка". Мне было лет десять, когда узнал, что "молдаван" - это не только юго-западный ветер. Слово "булочная" как синоним нашего "хлебного" я услышал в двенадцатилетнем возрасте. Уже, будучи совершеннолетним, выяснил: фонарь нашей парадной по-русски называется "стеклянным куполом", а загадочная "фланель" все равно, что "байка". Два года назад до меня дошло, что "ухогорлонос" именуется в русском языке "отоларингологом", а затем случайно узнал: слово "биомицин" россияне воспринимают не так, как одесситы. В нынешнем году опять-таки случайно расширив свой русскоязычный кругозор, выяснил, что "куриный бог" представляет из себя, пардон, являет собой камень, а наша "сарделька" переводится на русский язык как "хамса". Поэт Игорь Потоцкий был таки немножко прав, утверждая: "Одесский язык, как отрава, хоть с нею я с детства знаком. Минуй меня худшая слава - владенье иным языком".
Когда-то на вопрос: "Сколько людей проживает в Одессе?" следовал ответ: "Зимой - миллион, а летом - три". Вот эти два миллиона приезжих купальников слегка способствовали распространению за пределами Города кое-каких выражений одесского языка.
В годы моего детства практически ни одного из одесситов не миновало наше доброе пожелание "Чтоб к тебе летом родственники приехали!". К нам приезжали не только родственники, но даже незнакомые приятели наших друзей со всего пространства необъятного Союза. Тогда были иные нравы, позволявшие не обращать внимания на малочисленные гостиницы, а с наступлением тепла все готовились исключительно к пионерскому лету. Сегодня вынужден пояснить: это, как в пионерском лагере - три смены гостей. "Пионера" и "пьионэра" не спутал бы ни один из одесситов. Летом коммуны старой Одессы превращались в самые настоящие клоповники, а потому многие ответственные квартиросъемщики были вынуждены ночевать во дворах на раскладушках.
Мне было лет шесть, когда в нашу коммуну к мадам Зименковой прибыло семейство ее сестры Полины Захаровны в качестве первооткрывателей очередного пионерского лета. На следующий день мы с Полиной Захаровной вдвоем остались на хозяйстве; она решила "ляпить вареники", а потому спросила меня, где лежат скалка и досточка. Я никак не мог понять, зачем ей понадобилась скалка, с которой удобно нырять в воду на Ланжероне. С досточкой проблем не возникло, потому что на двадцать с гаком жильцов нашего флигеля приходилась всего одна раковина. Хорошо еще, что Полина Захаровна решила делать вареники, а не готовить жидкое. Тогда ей точно бы потребовался супник, и мне совсем не было бы кисло в борщ сбегать на третий этаж соседнего флигеля за Рабиновичем. Рабинович жил и в нашем флигеле, да и в коммуне на втором этаже соседнего флигеля тоже имелся Рабинович, но только скрипача Рабиновича с третьего этажа его вторая половина регулярно именовала "старым супником" так тихо, что ее было слышно на другом конце квартала.