- Да, - выдохнул Хаким, - организационные способности у товарища Пришвина плохие, но природу пишет хорошо!
Теперь последняя пробка сгорела у генсека.
- Ты прав, Хаким, - с трудом выдавил он, - природу пишет хорошо, но организационные способности плохие.
- Плохие, плохие! - восторженно твердил спасенный Хаким.
- Но природу пишет хорошо! - потрясенно соглашался спасенный генсек.
Все реже и реже выходили фантастические произведения, показывающие широкие панорамы грядущего, зато все чаще в незамысловатых сюжетах начали появляться враги, шпионы, вредители. Весьма характерной в этом отношении вещью следует признать небольшую повесть Андрея Зарина "Приключение", напечатанную в 1929 году в известном журнале "Вокруг света" - в журнале, как указывалось на титуле, путешествий, открытий, революционной романтики, изобретений и приключений.
Два приятеля, любившие выпить, случайно увидели с помощью бинокля в чужом окне странного человека в белом халате, возившегося с какой-то странной аппаратурой Совершенно ничего не зная о подозреваемом, основываясь лишь на интуиции, приятели сразу понимают: это враг! "Надо установить его преступления, потом арестовать и судить… Судить и расстрелять. Да! Да!" "Несомненно, - догадываются проницательные герои, - тут и контрреволюция, и вредительство, быть может, шпионаж. Белогвардейцы и иностранные прихлебатели". И не ошибаются. "Большое дело сделали, большое! - сообщил представитель ЧК. - Немного с опозданием, но все-таки… И эмигранты там, и свои вредители, и эстонские шпионы. Всего есть!"
- Это сильно, - заметил Гацунаев, когда мы покинули чайхану.
И спросил:
- А фантастика? Где фантастика? Не забудь, Антология посвящена фантастике!
Как где?
Научная фантастика шла параллельно разоблачениям.
Советский читатель нуждался в новых понятиях, любая кухарка должна была уметь не только руководить государством, но и разбираться в законах природы. Герою новой фантастики, собственно, уже не надо было притворяться ученым. "Сам Джон Инглис не мог понять, как ему удалось сконструировать такое чудо… Иксофор (прибор, построенный героем писателя В.Язвицкого. - Г.П.) работал вопреки всем известным законам природы, но факт оставался фактом - аппарат действовал".
Этого достаточно.
Как достаточно и такой характеристики героя. "Гений, можно сказать, и душа-человек".
Почти обязательными стали многословные послесловия к фантастическим книгам. В них, в послесловиях, объяснялось, почему та или иная идея автора вздорна, непонятна, глупа, даже вредна. А авторы пытались объяснить, почему, на их взгляд, та или иная идея хотя и вредна, глупа и вздорна, но все же полезна. Например, Валерий Язвицкий, автор неприхотливых научно-фантастических рассказов, писал:
"Мы обычно не замечаем того, что нам знакомо с первых дней нашей сознательной жизни. Мы не удивляемся многим явлениям, не спрашиваем себя, почему они происходят так, а не иначе. Например, разве кому-нибудь приходит в голову вопрос, почему вещи, поставленные на стол, не скатываются и не падают? Мы не удивляемся, почему мы твердо стоим на земле, почему можем делать прыжки. Занимаясь гимнастикой, мы не задумываемся над тем, почему легко взбираемся вверх по гладкому шесту. Нам не приходит в голову спросить, почему завязанная узлом веревка не развязывается, если потянуть ее за концы, а наоборот, еще крепче завязывается…"
Действительно, герои А.Толстого, М.Булгакова, И.Эренбурга, Е.Замятина как-то не задумывались над такими вопросами. "В этой научно-беспредметной повести, - оценивал критик А.Ивич повесть А.Беляева "Человек-амфибия", - нет ни социального, ни философского содержания. Роман оказывается ничем не загруженным, кроме серии средней занимательности несколько статичных приключений… Он оказался развлекательным романом, книгой легкого чтения, не имеющей сколько-нибудь заметного литературного значения". И далее: "Беляев берет понравившийся ему физиологический опыт и доводит его либо до неоправданного целесообразностью чуда, либо до нелепости - практического бессмертия, - противоречащей материалистическому пониманию природы".
Берет понравившийся ему физиологический опыт…
Доводит до неоправданного целесообразностью чуда…
Мало кто знал, что именно Александр Беляев в те годы нуждался в чуде, жил в надежде на чудо - тяжелая форма костного туберкулеза приковала его к больничной койке. В статье "О моих работах" А.Беляев писал: "Могу сообщить, что "Голова профессора Доуэля" - произведение в значительной мере… автобиографическое. Болезнь уложила меня однажды на три с половиной года в гипсовую кровать. Этот период болезни сопровождался параличом нижней половины тела, и хотя руками я владел, вся моя жизнь сводилась в эти годы к жизни "головы без тела", которого я не чувствовал…"
Берет понравившийся ему физиологический опыт…
V
Техническая фантастика, понятно, не привела, да и не могла привести к большим литературным открытиям. Радостный крик героя рассказа А.Палея "Человек без боли" "Мама, мама, мне больно!" говорил не столько о трагедии человека, сколько об еще одном техническом положении
"Из-за деревьев показались пять допотопных птеродактилей - два самца и три самки с детенышами. Я посмотрел на них, повернулся и пошел дальше".
Что могли дать читателю подобные описания? А ведь "Всемирный следопыт" без всякой иронии цитировал приведенные выше строки.
Не ради улыбки цитировался в журнале и рассказ, в котором на озеро Байкал совершал посадку в межпланетном аппарате некий, как там особо подчеркивалось, культурный марсианин Объяснять научные положения становилось дурным тоном. "Я не мог получить ответа на свои вопросы. Ибо, если бы Яша или кто-нибудь другой сумел бы ответить на них, мой рассказ перестал бы быть фантастическим и превратился бы в реальный". (А.Палей)
- Кто это будет читать? - удивился Гацунаев - Ну, про самку птеродактиля, и про культурного марсианина, и про химикаты и успехи агрикультуры?
- Не торопись, - предупредил я. - Сейчас мы коснемся патриотической темы.
Международная обстановка в конце 30-х складывалась так, что любой непредубежденный человек понимал - война неизбежна. В Германии к власти пришел фашизм, итальянцы хозяйничали в Северной Африке, японцы приглядывались к Юго-Восточной Азии. В СССР после гражданской войны, нэпа, коллективизации, массовых чисток постепенно угасла надежда на Мировую революцию. Последней, может быть, попыткой напомнить о великой цели явилась повесть А.Палея "Гольфштрем", опубликованная в библиотечке "Огонька" в 1928 году.
Сюжет повести прост. К королю свиных туш (так у А.Палея) приходит военный инженер Том Хиггинс. "Я предлагаю акционерское общество, - сказал он. - Цель - постройка плотины для изменения направления Гольфштрема. Климат Северной Америки изменится в сторону потепления. Расходы окупятся, самое большее, в 3-4 года. Европа, конечно, погибнет.
- Плевать.
Свиной король был прав: Европа уже десять лет ничего не покупала. Она представляла собой союз социалистических государств…"
Союз Советских Республик Старого Света, естественно, озабочен агрессивными планами короля свиных туш. А поскольку недавно к советским республикам присоединилась Япония, решено было дать простой и решительный ответ зарвавшимся жирным американцам. В Женеве собирается заседание ЦИК, там же в рабочем порядке создается Реввоенсовет Старого Света.
Итак, война.
Как всегда в подобного рода произведениях - последняя.
"Необходимо напрячь всю энергию, чтобы уничтожить постройку (плотину, воздвигнутую поперек Гольфштрема. - Г.П.) и раз навсегда сломать военные силы Америки".
Союзником Реввоенсовета Старого Света становится в этом нелегком деле сознательный пролетариат Америки, а победу воздушному флоту приносит некий оранжевый луч, изобретенный неким Владимиром Полевым. Подозреваю, что этот луч несколько раньше изобрел инженер Гарин, но в данном случае это не имело значения. "Страшная злоба против угнетателей выросла в сердцах рабочих за тяжелые годы порабощения. Уже раздавались возгласы проклятия и мести. Надо было найти русло, в которое можно было бы направить гнев трудящихся".
Такое русло было найдено - Гольфштрем. Плотина, поставленная поперек знаменитого теплого течения, была взорвана. Конечно, не "Фауст" Гете, но проблема хладотехники поставлена хорошо.
Одна за другой выходят в 30-х годах книги рассказов, пьес, повестей, романов, посвященных будущей войне.
В.Курочкин - "Мои товарищи", В.Киршон - "Большой день", Я.Кальницкий - "Ипсилон", С.Диковский - "Подсудимые, встаньте!", Н.Борисов - "Четверги мистера Дройда", С.Беляев - "Истребитель 22", наконец, знаменитый роман Н.Шпанова "Первый удар", в одном только 1939 году выдержавший чуть не десяток изданий - от массовых до "Библиотечки красного командира". Всеми способами - лучами смерти и жизни, электроорудиями, суперскоростными штурмовиками, шаровыми молниями и потрясающими воображение танками - враги Советского государства уничтожались в первые часы войны, разумеется, на собственной территории.
Известный фантаст Г.Адамов переход фантастической подводной лодки "Пионер" ("Тайна двух океанов") из Балтийского моря в Тихий океан обосновал реальной необходимостью устрашить японцев, слишком к тому времени активизировавшихся. Подразумевалось: появление "Пионера" приведет агрессивных япошек в трепет. Переход, понятно, оказался непростым - диверсанты, шпионы. Не случайно критики не уставали повторять: "Книга должна учить бдительности!"