И сон пришел именно об этой мысли - как иллюстрация. Прыгая из мира в мир, из одного себя в другого, из одного сегодня в иное - похожее и не очень, - он оказывается там, куда стремился. В мире, где он и Таня, где есть любовь и счастье, где… Вот именно. Где осуществился выбор, им не сделанный. Он мог когда-то поступить иначе. Сделав выбор, меняешь не только мир вокруг, меняешь прежде всего себя. Пусть на неощутимый атом несбывшейся надежды. И мир, распавшись на две альтернативы, уносит в разные стороны разных уже людей. А там иные соблазны, иные решения, иной опыт… Иной ты.
Он не понял себя в мире, где отказался от Тани. Он не поймет себя и в том мире, где они вместе.
А знать просто чтобы знать - зачем? Чтобы кроме ностальгии, которая есть сейчас, возникла еще одна - ностальгия о том, что случилось не с ним?
С Сергеем Ипполитовичем Воскобойниковым. И все же - не с ним.
Сон был суматошный, Сергей бежал куда-то, преследовал кого-то и знал при этом, что бежит от себя, и преследует себя, и знал, что не догонит, потому что нет в этом смысла.
Может, он плакал? Подушка утром была влажной. Впрочем, в квартире такая сырость…
- Может, ты и прав, - сказал Арье. - Собственно, Сережа, я даже уверен был, что ты решишь именно так. Только помни, что теперь во Вселенной есть и такой мир, где ты решил иначе.
- Я помню, - Сергей сидел на краешке стула, готовый вскочить и убежать, разговор почему-то был ему тягостен, будто оборвалась какая-то нить, и между ним и Арье не было теперь такого понимания, как вчера. - А вы, Арье? Вам же нужен кто-то, чтобы продолжать работу. Испытатель.
Арье усмехнулся.
- Только не думай, Сережа, что ты в чем-то предаешь меня. Этот выбор пусть тебя не волнует. Мне не нужен испытатель. Я, видишь ли, теоретик. Я был уверен, что мои теории правильны, а теперь - спасибо тебе - я знаю, что это не теории. Пробьюсь. А может, не стоит пробиваться? Нет, не говори ничего. Это мой выбор. Вселенной все равно - в ней будут существовать оба варианта. Но я-то буду жить в одном… Заходи как-нибудь, хорошо? Я спрошу "тебе чаю или кофе". И ты сделаешь выбор…
Вчера я посетил Институт Штейнберга. Институт Арье Штейнберга - это в Герцлии, на повороте в сторону Гуш-Катиф. В холле есть портрет, Арье похож немного на Герцля, немного на моего дядю Иосифа. Портрета Сергея Воскобойникова нет нигде. А ведь первым человеком, на себе испытавшим метод альтернатив, был именно это шестнадцатилетний мальчик. Вы знаете его как израильского консула в Санкт-Петербурге. Да, это именно он. И жену его, с которой он не расстается ни на миг, зовут Таней. Очень милая женщина, недавно в "Маарив" было опубликовано интервью с ней. Ее спросили, бывала ли она в Институте Штейнберга и пробовала ли поглядеть свои альтернативные жизни. Помните, что она ответила? "Нет, не была и хочу. Что сделано, то сделано, а то, что отошло от меня - уже не я. И не нужно мне."
Может быть, она права.
Впрочем, это ведь не та Таня. Очень распространенное имя…
Дойти до Шхема
В блоках памяти компьютеров Штейнберговского института можно найти массу любопытного. Особенно для историка. Сотрудники очень настороженно относятся к посетителям, и они правы. Обычно сюда приходят люди, которые хотят узнать, как могла бы повернуться их жизнь, если бы они в свое время не совершили поступка, который на самом деле совершили. Немногие верят в то, что миры, в которых они поступили когда-то иначе, существуют реально. Им кажется, что все это - игра воображения. Но почему бы и не поиграть - все кажется таким реальным!
Праздных посетителей отсеивает автоматический контроль на входе. Элементарно, кстати - проверяют альфа-ритм. Есть зубец - значит, человек подвержен влиянию поля Воскобойникова, нет - значит, нет. Я вот оказался неспособен. Для историка это, кстати, неплохо, иначе я просто запутался бы в альтернативах, которые сам же и успел создать во Вселенной за неполные сорок лет пребывания в этом лучшем из миров.
Михаэль Ронинсон, напротив, обладал ярко выраженным зубцом Воскобойникова. Поэтому, когда он, пройдя обычный контроль, оказался перед столом Доната Бродецки, у дежурного и тени сомнения не возникло в том, что новый посетитель ничем не отличается от десятков прочих. Впрочем, одно отличие было, причем бросалось в глаза: Ронинсон был одет в черный костюм, белую рубашку, а на голове, несмотря на жару, сидела большая черная шляпа. Под шляпой, несомненно, находилась черная же кипа, но, поскольку на протяжении всего разговора посетитель шляпу не снял, убедиться в своем предположении Поллок не сумел.
Хочу сразу предупредить - хотя многие из глав моей "Истории Израиля" написаны по материалам, не имеющим однозначного подтверждения, все, что связано с делом Михаэля Ронинсона, надежно документировано, и потому я ручаюсь за каждое слово и каждый поступок, какими бы невероятными они вам ни показались.
Итак, посетитель в черной шляпе вошел в холл Штейнбергского института, миновал церебральный контроль, был фиксирован компьютером как потенциальный реципиент, твердым шагом подошел к столу регистрации, за которым сидел в тот день Донат Бродецки, и сказал:
- Шалом у врача. Я требую закрыть этот ваш институт, поскольку его существование противоречит воле Творца.
Бродецки, глядя на экран компьютера, где высвечивались данные "бдики" нового посетителя, ответил стандартной фразой, поскольку смысл сказанного человеком в шляпе еще не дошел до сознания дежурного:
- У вас, господин, отличный зубец Воскобойникова, думаю, вы получите все, за чем пришли.
- Я рад, что вы со мной согласны, - радостно сказал посетитель, - и если вы готовы немедленно закрыть это заведение, то нужно сделать сообщение для прессы.
- Прошу прощения, господин, - удивился Бродецки, - разве вы не собираетесь подвергнуться тесту Штейнберга?
Черная борода посетителя затряслась от возмущения:
- Нет! Я сказал…
- Я слышал, - прервал его Бродецки, усомнившись в тот момент в умственных способностях стоявшего перед ним человека. - К сожалению, закрыть институт не в моей компетенции.
- В таком случае я пройду к вашему начальству.
Только в этот момент, переломный для истории Института Штейнберга, Бродецки осознал, что разговор с самого начала велся на чистом русском языке. Это и определило его дальнейшее поведение. Он встал, повесил на окошко табличку "сагур змани" и вышел из-за стола. Посетителей в такую жару было мало, двое других дежурных скучали и читали газеты, можно было позволить себе лично разобраться с чернобородым и, возможно, даже научить его манерам вести беседу.
- Пойдемте вот сюда, под пальму, - сказал Бродецки, - и поговорим спокойно.
Место было действительно укромным, почти не просматривалось из холла, два диванчика создавали уют, а шипящий бойлер обещал умеренное наслаждение растворимым кофе или чаем "Высоцки".
Через три минуты, в течение которых Бродецки вопросы задавал, а посетитель отвечал, выяснилось следующее. Михаэль Ронинсон репатриировался из Молдавии в 2023 году. В Бендерах работал на заводе, но было ему тошно жить, и причину этого он понял, когда случайно оказался перед пасхой в местной синагоге. Пришел купить мацу для старушки-соседки, послушал рави и осознал свое истинное назначение. Не то, чтобы рави обладал красноречием Цицерона или убедительностью Рамбама - просто слова служителя культа оказались "в резонансе" с настроением Михаэля, который в свои тридцать два никак не мог понять, для чего он живет на этом свете.
Через год Ронинсон репатриировался в Израиль, поскольку, как ему казалось, в родных Бендерах не мог бы служить Творцу с тем рвением, на какое оказался способен. Возможно, для иного еврея главное - соблюдать заповеди самому и не вмешиваться в дела соседа. Ронинсон же считал для себя обязательным втолковывать каждому встречному еврею сущность Торы и настаивать на том, что жить нужно не просто по совести, но и по закону, ибо закон суть причина, а совесть и все остальные положения морали - лишь следствия. Миссионерство противно иудаизму, но Михаэль не считал, что осуществляет миссию, ибо вовсе не гоям объяснял он законы Моше, а евреям, которые уже фактом своего рождения были обязаны соблюдать все шестьсот тринадцать заповедей.
Никаких родственников у Ронинсона не было, а жена ушла от него еще до того, как Михаэль осознал свое призвание. Вероятно, поняла во-время, что характером муж весь пошел в пламенного революционного борца Якова Свердлова - был столь же нетерпим к чужому мнению и столь же убежден в правильности своих поступков. Наверно, ей повезло.
В Израиле Михаэль Ронинсон, естественно, начал обучение с азов в иерусалимской ешиве "Шалом" и, возможно, провел бы в стенах этого заведения всю жизнь, если бы однажды не прочитал в газете "Маарив" об открытии Института Штейнберга, об эффекте Воскобойникова, об альтернативных мирах и сдвоенной реальности.
В его голову пришла простая мысль, и он вынашивал ее, пока не решил действовать, после чего, естественно, спросил совета и разрешения у своего рави. Дискуссия между Михаэлем Ронинсоном и рави Бен Лулу - единственное, пожалуй, недокументированное место в этой истории, и потому не стану даже и излагать ее, хотя могу, в принципе, реконструировать, пользуясь некоторыми намеками. Главное - разрешение действовать Михаэль получил. После чего сел в автобус и отправился в Институт Штейнберга.