- Не знаю, как сказать, - признался Селлвуд. - Точнее, не хочется говорить. Но мы одни. Другой такой случай может не представиться. Если я промолчу, ты чего-то не поймешь. Хотя должен все понять. И поэтому я должен тебе сказать. Не ахти что, разумеется, но все же… Видишь ли, один философ - я пытался вспомнить его имя и не вспомнил, - так вот этот философ сказал: все знают всё. То есть все люди вместе знают всё, что можно знать. Если извлечь знания из мозга всех людей, то это будет вся наука, вся история, все надежды, все желания. Но каждый из нас знает не все - это закон. Это естественно, так устроен мир. Тот факт, что кто-то знает больше, а кто-то меньше - также не подлежит никакому осуждению. Но тот, кто знает больше - естественно лидер. И вот я, наконец, добрался до главной мысли: ты должен остаться лидером и поэтому должен знать больше, чем каждый из членов нашей экспедиции и даже больше, чем все они. По этой причине к твоим знаниям я хочу присоединить мои.
- Зачем же так длинно, Майкл? Я и так выслушал бы тебя с охотой, - сказал Клинцов.
- Не думаю. То, что я скажу, невозможно выслушать с охотой. Речь, в сущности, вот о чем: у меня острая лучевая болезнь, как определили мы, я и Глебов. Это не подлежит никакому сомнению. А из этого вытекает следующее: либо все получили достаточно высокую дозу облучения, либо только те, кто дольше других находились снаружи, либо я один, потому что работал без противогаза и надышался радиоактивной пылью. Теперь рассмотрим все в обратном порядке. Я получил изрядную дозу вне всякого сомнения. Со мной все ясно. Далее: если дозиметр наших студентов зашкалило, то наверняка изрядную дозу получили и те, что работали с нами снаружи. И ты, значит. Теперь о тех, кого мы сразу отправили в штольню. Они, если судить по времени, не успели набрать смертельную дозу. Правда, доза была больше критической - ведь дозиметр зашкалило. Но насколько больше? Этого мы не знаем. Надеюсь, ты понимаешь, что верить мне и студенту Кузьмину, будто дозиметр был неисправен, не стоит. И вот реальная ситуация: половина экспедиции обречена, у другой, кажется, есть шанс на выживание. Но мы, по-моему, были готовы к этому в самом начале, когда разделились на две группы.
- Да, Майкл, - сказал Клинцов. - Это так.
- Старики и молодые, - продолжал Селлвуд. - Старикам - умирать, молодым - жить. Мы взяли этот закон природы и сделали его принципом разделения. Это и закон нашей цивилизации: отцы заботятся о безопасности детей. Мы обязаны соблюдать его и дальше. Я хотел сказать: до конца. К сожалению, тут есть трудности: молодые продолжают облучаться. Отчасти потому, что в штольню вместе с воздухом проникла радиоактивная пыль еще до того, как мы завалили штольню. В какой-то степени заражены продукты, главным образом крупы и макароны. В меньшей степени - баночные консервы. Но главная опасность - вода.
- Вода? Неужели, Майкл? Как ты это установил? - спросил Клинцов.
- Я попросил Холланда. Его вывод: та вода, которой мы заполнили всевозможные емкости в первый день, - значительно меньше радиоктивна, чем та, которую теперь подает помпа.
- Да, задача! - сказал Клинцов и посветил фонариком на пол, просто так, без надобности. Увидел в отраженном свете лицо Селлвуда: черные пятна вместо глаз, черный рот, блестящий в испарине нос. И выключил фонарик.
Селлвуд отстранился от стены, ища что-то в карманах.
- Платок ищу, - объяснил он Клинцову. - Чертовски душно. К тому же у меня жар, все горит.
- Дать воды? - спросил Клинцов. - У меня во фляге есть вода.
- Спасибо, - поблагодарил Клинцова Селлвуд. - У меня тоже есть вода. - Он вытер лицо платком, облегченно вздохнул. - Так вот - о воде: надо сделать так, чтобы наша молодежь пила воду из баков, а мы - из скважины. Поручить эту заботу следует Омару: пусть только он наполняет фляги якобы в целях гигиены. Далее: под любым предлогом мы, старики, должны отказываться от консервов. Пусть они достанутся молодым, а мы обойдемся макаронами и крупами. И еще: держать молодых подальше от завала и уж, конечно, из штольни не выпускать, что бы там ни случилось. Ты слушаешь меня?
- Да, Майкл.
- Ты все это сделаешь?
- Сделаю.
- Если почувствуешь себя плохо, передашь власть Холланду. Если не Холланду, то Глебову. Если не Глебову, то Вальтеру. Никогда - Сенфорду и студентам.
- Хорошо, - согласился Клинцов. - Ты говоришь так, будто прощаешься со мной.
- Конечно, прощаюсь, - ответил Селлвуд. - Ты правильно понял меня, Степан. Но еще несколько слов, чтоб закончить все это. Вальтер, я думаю, все-таки сумеет собрать из того, что осталось, простейший радиопередатчик и послать в эфир сообщение о том, что мы существуем. Это - важно, потому что в этом - обретение надежды. И последнее: я должен убить ч у ж о г о. Вот, - Селлвуд коснулся рукой груди Клинцова. - Теперь ты знаешь все.
- О ч у ж о м, - сказал Клинцов. - Кто он, по-твоему?
- Убийца, - ответил Селлвуд. - Поэтому просьба: ты, безоружный, будешь идти в десяти шагах следом за мной с выключенным фонариком. И никаких героических поступков, пока я жив. Так?
- Так, - согласился Клинцов.
Селлвуд, включив фонарик, двинулся вперед. Отсчитав десять шагов, велел Клинцову идти за ним. Клинцов, таким образом, шел в полной темноте. Для страховки время от времени касался руками стен. Останавливался, когда останавливался Селлвуд. Остановившись, оба напряженно вслушивались в тишину: не раздастся ли впереди шорох, не послышится ли чье-либо дыхание. Так они шли долго, медленно петляя по лабиринту. Иногда, чаще на прямых участках, Селлвуд выключал свой фонарь, и тогда они оба, стараясь ступать как можно тише, двигались в темноте. Через несколько минут они оказались в тупике, у склепа Денизы. Клинцов не сразу это понял. Лишь когда Селлвуд со стоном присел перед грудой кирпича, преградившей ему дорогу - Клинцов подумал, что Селлвуду стало вдруг плохо и бросился к нему на помощь, - лишь тогда Клинцов увидел, что находится по другую сторону кирпичного завала. Спальный мешок был расстегнут, и лицо Денизы открыто.
- Какой ужас, - тихо проговорил Клинцов, подняв на ноги Селлвуда.
- Да, - ответил Селлвуд и попросил Клинцова застегнуть мешок.
Потом они заложили кирпичами вход в склеп. Селлвуд долго отдыхал, а точнее, пытался побороть в себе отчаяние, которое овладело им при виде надругательства, учиненного над могилой Денизы. Он сидел на полу, лицом к стене, запиравшей вход в склеп, уронив голову на грудь. Клинцов молчал, стоял рядом. Фонарик можно было бы выключить, но что-то мешало Клинцову сделать это: то ли детский страх перед могилой, то ли боязнь за Селлвуда, которому в темноте могло стать еще хуже.
- А у студента Толика клаустрофобия, - вдруг сказал Селлвуд.
- Что? - не понял Клинцов. То есть он, конечно, понял, что речь идет о студенте Ладонщикове, он знал даже, что такое клаустрофобия - боязнь замкнутого пространства, он не мог лишь согласиться с тем, что здесь, у могилы Денизы, после всего случившегося возможен этот разговор. Клинцов даже подумал было, не ослышался ли он, не почудилась ли ему эта фраза о клаустрофобии Толика. - Ты что-то сказал, Майкл? - повторил он с опаской свой вопрос.
- Да, - ответил Селлвуд, поднимаясь с пола. - У студента Толика - клаустрофобия, боязнь замкнутого пространства. Я это давно заметил: он не хотел работать в штольне. Поэтому он так настойчиво требовал, чтобы ему и его другу разрешили вести открытые раскопки на холме. Я не хотел тебе об этом говорить, жалел студента. У одного моего друга была такая же болезнь: он не мог войти в пирамиду, когда мы работали в Египте. Он вынужден был в конце концов бросить археологию. У студента на этой почве истерика. Он будет рваться наружу. Хочу, чтобы ты учел это.
- Ах, Майкл, - вздохнул Клинцов. Пока Селлвуд говорил, он успел переварить в себе непонимание, разобраться в своих чувствах. Теперь он понимал Майкла Селлвуда, жалел его и восторгался им: едва переборов свое горе, он уже думал о товарищах. А может, тем и переборол горе, что постоянно думал о них. - Ах, Майкл. Разумеется, я все учту. Но как помочь тебе, Майкл?
- Останься живым, - ответил Селлвуд.
Они снова отправились на поиски ч у ж о г о. Шли в том же порядке, как и прежде: Селлвуд с включенным фонарем впереди, Клинцов в десяти шагах за его спиной. Но уже через минуту-другую Клинцов сократил эту дистанцию: он подумал, что, если ч у ж о й выстрелит первым и ранит или убьет Селлвуда, он не успеет пробежать десяти шагов до того, как Селлвуд упадет и выронит пистолет, что пистолет ему понадобится немедленно после первого выстрела ч у ж о г о, иначе второй выстрел также будет принадлежать ч у ж о м у…
- Здесь ответвление, - предупредил Клинцова Селлвуд и остановился. Клинцов подошел к нему почти вплотную, на расстояние вытянутой руки. - Если он также охотится за нами, - тихо продолжал Селлвуд, - то оттуда, из бокового коридора, стрелять всего удобнее. Этот, по которому мы идем, кончается тупиком. Тот смыкается с новым лабиринтом. Дальше пойдем без света, прижимаясь к стене. У бокового проема остановимся. Затем ты прыжком преодолеешь его и уже оттуда, с другой стороны проема, осветишь его, выставив руку с фонарем из-за угла. Сам не высовывайся. Я выгляну из-за этого угла и, если там кто-то окажется, выстрелю. Возьми фонарь в левую руку. Все понял?
- Все.
- Тогда, Степа… Как это ты там говоришь? Ага, вспомнил: айда. Тогда - айда, Степа.
Предосторожности оказались напрасными: боковой коридор был пуст.
- Жаль, - сказал Селлвуд. - Я так хорошо продумал операцию. Окажись ч у ж о й здесь, он не ушел бы от нас.
- Да, Майкл. Ты все хорошо продумал. Куда теперь? Дойдем до тупика или сразу перейдем в другой лабиринт?
Они дошли до тупика и вернулись к боковому коридору.