Он безнадежно вздохнул, ссутулился, понурил голову и, наконец, проговорил:
- В городе говорят, что вы детишек бездомных к себе берете… Кормите, поите, угол предоставляете, где голову преклонить… Так я подумал: старый, он всё одно что малый… Дома у меня нет. Родных тоже. Работник из меня уже никакой. Раньше хоть на базаре подавали - горбушку ли сухую, картошину ли гнилую - всё пропитание… А теперь людям самими плохо живется. Да и базара уж несколько месяцев как и в помине нет. У одних торговать нечем, у других - платить. Терпел, терпел я… Да уж чую - кончается мое терпение. Вместе со мной… А деваться мне некуда. Серафима усмехнулась.
- Для блаженного что-то уж ты больно здраво рассуждаешь, орел. Самозваный сумасшедший виновато потупился.
- И блаженный из меня - тоже как из соломы кочерга… На голодное брюхо какое ж блаженство? Голова ясная-ясная, как бокал хрустальный… И только одна мысль в ней… Ни за что не догадаешься, какая… Так что, осталось мне только его добросердечному высочеству из Лукоморья пожалиться. Но уж если и он откажет…
Дед смолк, не договорив, вытянул откуда-то из глубин своего клифта носовой платок в заплатах, протер глаза и тоненько высморкался.
"Его добросердечному высочеству из Лукоморья для полного счастья и гармонии сейчас не хватает только городского сумасшедшего. Для пары. Рыбак рыбака…" - вздохнула царевна, потянула за повод коня и сочувственно похлопала по костлявому плечу утонувшего в омуте отстраненного безмолвия старичка.
- Эх, ты… Голубь шизокрылый… Симулянт.
- Я не симулянт, я лицедей, - нарушил молчание чтобы обидеться, дед.
- Какая разница? - искренне удивилась она и махнула рукой в сторону парадного управы. - Пойдем, орнитоптерий… Угол тебе искать, питье и пропитание. Как заказывал. Куда тебя еще девать?
Чтобы в добавок в детскому дому основать еще и дом престарелых, одного экспоната было маловато, да это и не входило в планы Серафимы.
А, поскольку, по личному признанию Голуба старый и малый - одна сатана, то и разместить его, по крайней мере, для начала, она решила в детском крыле.
Под неодобрительный взгляды матушки Гуси со помощницами она передала отставного блаженного в санобработку дядьке Дяйтелу, единственному мужику в их команде, подхватила насупленных женщин под ручки и вывела в коридор.
Едва за ними захлопнулась дверь, как, не дожидаясь приглашения высказаться, с видом наседки, под крыло которой пытаются засунуть хорька, возмущенно вскипела матушка Гуся.
- Ваше высочество! Так ить нельзя же так! Совсем нельзя так никак!
- Это почему? - остановилась и непонимающе нахмурилась Серафима.
- Так ведь вы ж его к дитям нашим поселить хотите, а он есть ни кто иной, как псих сумасшедший! Они ж его задразнят! Загоняют! Замордуют!
- А вы на что?
- А что мы его - защищать должны супротив наших ребятишков? Да ить он же ненормальный!
- Норма - это всего лишь аномалия, поразившая большинство, - примирительно пожала плечами она и торжествующе оглядела ошарашенные лица женщин - очевидно, пораженных новизной предложенной концепции.
Спеша встретиться с Иваном и Находкой, она не стала дожидаться начала философского диспута на эту тему, и с пулеметной скоростью протараторила заключительную часть представления нового постояльца:
- Значит, зовут его дед Голуб, он лицедей, и будет жить, есть и пить здесь, с детьми, потому что он тоже сирота и больше деваться ему некуда. Вопросы есть? Нет? Ну, я поскакала!..
Воспитательницы проводили взглядами, наполненными глубокой задумчивостью удаляющуюся вприпрыжку фигуру и, за неимением поблизости другого авторитета, обернулись к матушке Гусе.
- А кто такой… "лицедел"?..
Вихрем домчавшись до парадной лестницы, царевна подхватила оставленный и стены мешок с дареным благодарным крестьянством новеньким овчинным тулупчиком и парой валенок и, перескакивая через две ступеньки, заторопилась наверх.
- Стой, Серафима! Давай, помогу!
- Кондрат? - обернулась она. - Ты откуда здесь?
- Курьером пришел, мясо доставляли, - устало улыбаясь, вслед за ней по гладким серым мраморным ступеням поднимался гвардеец. - Только что сдал. Завтра в шесть обратно. И тут Сеньке в голову пришла очередная гениальная мысль.
- Слушай, ты у Находки уже был? Солдат смутился.
- Н-нет… еще…
- Понятно. Тогда сразу второй вопрос. Когда в последний раз ты ей что-нибудь дарил? Кондрат на мгновение застыл, потом встревожился:
- А ей что-нибудь нужно? Что ж она сама не сказала? Я бы…
- Тоже понятно, - хмыкнула царевна. - Ничего ей не нужно. Ей нужно твое внимание.
- Да? - поразился солдат.
- Да, - заверила его Серафима.
- А… ты ничего… не путаешь?.. Именно… мое?..
- Нет - на первый, и да - на второй вопрос. И по сей простой причине вот это всё хозяйство, - она развязала и протянула мешок парню, - ты сейчас пойдешь и преподнесешь ей. В подарок. От своего имени. И не вздумай впутывать в это дело меня. Третий тут лишний.
- Что это? - заглянул он с подозрением и нерешительно сунул руку вовнутрь, и подозрения его только усилились, когда пальцы мягко коснулись чего-то большого и лохматого.
- То, что больше всего надо любой девушке. А именно, еще один медведь, - озорно ухмыльнулась Сенька. - На, держи. Можешь посмотреть. И, кстати. Раз уж ты к Находке идешь, скажи, чтобы она… когда вы наговоритесь, я имею в виду… шла в кабинет Ивана - поговорить надо на тему государственной важности. И сам, если не слишком устал, можешь подходить. Ладно?
- Л-ладно… - рассеянно кивнул гвардеец, озадаченно разглядывая обновки "соломенниковского от кутюр".
- И запомни. Подарки женщинам надо дарить даже тогда, когда им ничего не надо, - мудро изрекла на прощание она и налегке поскакала дальше.
* * *
Дверь в спальню без предупреждения отворилась, и в проеме возникли очертания двух фигур. Один - дядька Дяйтел со свертком нового постельного белья в руках, а второй…
- Народ! Новенького привели! - первый заметил входящих Снегирча.
Непроницаемая куча-мала ребятишек, склонившихся в несколько ярусов над чем-то завлекательным на полу, моментально рассыпалась на составляющие, и в сторону гостей как по команде повернулись четыре десятка любопытных лиц. Четыре десятка ртов приоткрылись, готовые выкрикнуть приветствие новому или старому приятелю, потом приоткрылись еще больше, и еще больше, и еще…
- А… это… он - новенький? - первым пришел в себя Кысь и неуверенно, словно подозревал взрослых в какой-то непонятной, но ехидной и неумной шутке, ткнул пальцем в деда Голуба.
- Он самый и есть, - дядька Дяйтел с кривоватой усмешкой кивнул в сторону ничуть не заробевшего старика. - Спать он будет вон на той кровати в углу. А звать его…
- Да знаем мы, как его звать! - снисходительно выкрикнул лопоухий мальчишка из задних рядов. - Это же дурачок постольский, его все знают!
- Умалишенный!
- Чокнутый!
- Ну, значит мы с вами, ребятушки, одинаковые, - светло улыбнулся дед Голуб, просияв ликом и лысиной, взял из рук Дяйтела одеяло, простыню и подушку, и стал неспешно пробираться меж кроватей к указанному месту упокоения старых костей.
- Это почему мы одинаковые? - обиделся лопоухий. Остальные насторожились.
- Да это потому, что не тот настоящий дурак, кто дурак, а тот настоящий дурак, кто дураку это скажет, - ласково глянул на мальчика дед, подмигнул лукавым глазом и вдруг удивленно остановился на полшаге.
- А это что тут у вас такое на полу валяется?
- Не валяется, а лежит, - сурово поправил его Кысь. - Видишь ведь, под ней моя подушка подложена. А на полу она затем, чтобы всем хорошо видно было. Книга это из потайной библиотеки. Иван-царевич Лукоморский разрешил под мою ответственность на ночь взять, картинки поглядеть.
- Ты, дед, такую, поди, в жизни не видал! - хвастливо задрал нос лопоухий.
- Такую, может, и не видал… - пробормотал Голуб. - А что за книга-то такая знаменитая?
- "Приключения Лукоморских витязей"! - тоненьким, но гордым голоском отвечала девочка с короткими косичками. - С цветными гравюрами!
- Надо же, - уважительно покачал головой старик. - Слыхать про такую - слыхал, а читать не доводилось. Толпа малышни благоговейно притихла.
- Так ты… правда… читать умеешь? - недоверчиво прищурился на него Снегирча.
- Умею, - со скромным достоинством подтвердил дед. - А хотите, я вам почитаю?
- ХОТИМ!!! - взорвалась спальня фонтаном восторженных воплей и подушек.
И когда взволнованные воспитатели во главе с дядькой Дяйтелом через пару минут прибежали во всеоружии разнимать предполагаемую потасовку, пока она не переросла в смертоубийство, то к величайшему своему изумлению застали они гробовую тишину, прорезаемую только негромким надтреснутым завораживающим тенорком деда Голуба:
- …"Да не за то мое сердце болит, краса-девица Милорада Станиславовна, что отринула ты меня неглядючи, а за то оно страдает-плачется, что считаешь ты меня головорезом бесчувственным, а у меня ведь душа нежная, натура ласковая. Я за всю свою жизнь пичуги малой не напугал, мухи не обидел", - говорил королевич Елисей, с укоризной покачивая головой. Голова принадлежала давешнему синемордому урюпнику…"
Когда через три часа голосу деда Голуба уже не мог помочь даже заботливо вскипяченный и заваренный Мыськой травяной чай, бестселлер века был аккуратно закрыт, застегнут, завернут в простыню Кыся и с почестями уложен на подоконник.
А старик, наконец-то, дошел до своей кровати, сопровождаемый восторженной ребятней.
Стелить постель ему не пришлось - за него всё старательно, хоть и косо, сделали его почитатели.