А утром была суббота, все полагали - выходной, но оказалось, что это не так. Главный торгаш (министр чего-то там, но торгаш он и в министрах торгаш) пробовал возражать, говорил, мол, обветриться должны сначала дровишки, но Иван заявил, что сырые дрова - лучше, чем никаких дров, и всем гильдиям пришлось сегодня утром прислать народ бревна развязывать, таскать, пилить да колоть. Кузнецы да лавочники, что по сусекам у себя поскребли, обеспечили инструментом. Народу собралось - страсть, словно муравейник разворошили. Кто может, кто не может, кто только под ногами мешается - все заявились. Распределили кого послабее пилить, поздоровше - колоть, а детишек - поленницы складывать. Провозились весь день дотемна, но все оприходовали, и через министров по гильдиям сразу и раздали. Народ Иваном шибко доволен. Пока обратно шли - я сам лично слышал, как человек сорок хвасталось, что они с ним одно бревно несли, да не меньше пятнадцати - что вместе пилили. А он ничего не носил и не пилил - колол только, как умел. Криво, но старательно. Никого не убил - и то молодец. Хотя, если б хоть одного пришиб, то на следующий день саморучно им пришибленных в городе, наверняка, оказалось бы не меньше полусотни. Вот она - народная любовь.
Сказал об этом Ивану - тот озаботился и изрек, что от этого можно получить торбу монет. Или мешок денег?.. Или… А, вспомнил! Куль наличности!
Жаль только, я не догадался поинтересоваться, чего в этом в нашем положении плохого.
А Кондрат, кстати, обронил, что для этого какое-то другое, иностранное слово есть, и начинается оно еще так неприлично, вроде посылают куда не туда, но я не запомнил, и записать было некогда, поэтому не будем засорять родную речь.
Кстати, Бирюкча говорит, что у них теперь там дело пошло, и плоты будут пригонять каждые два-три дня. Так что, без дров народ на зиму не останется. И это радует."
* * *
Серафиме в эту ночь спалось плохо.
Вчера вечером, пожалев замученного, осунувшегося супруга, на интеллигентную физиономию которого с недавних пор пришло, чтобы навеки поселиться, болезненно-озабоченное выражение, она необдуманно дала слово провести этот день в государственных заботах бок о бок с ним.
Нет, конечно, она сначала отказывалась, горячо убеждая контуженого чувством ответственности Иванушку в том, что она предпочитает заботиться о государстве в охототряде, что пользы от нее в кабинете не будет ровно никакой, потому что одна мысль о государственных заботах на корню подавляет ее высшую нервную деятельность, и, не приведи всевышний, если вдруг этих мыслей окажется две… Но исполненный безмолвной мольбы взор любимого мужа безжалостно давил на жалость и скоро свел ее возражения на нет. И она пообещала остаться. О чем сейчас и жалела.
С грустью осознав, что уснуть она всё равно больше не сможет, царевна осторожно выбралась из-под семейного тулупа семьдесят шестого размера, служившего им одеялом, потихоньку оделась и выскользнула в коридор.
Завтракать было еще рано, а откладывать неприятное было дальше уже некуда.
В кабинете временного правителя Царства Костей она присела на край стола, быстро пробежала глазами старательно исписанные Макаром листы гроссбуха, озаглавленного им "Книга жалоб и предложений", и со вздохом пришла к неновому, но от этого не менее неутешительному выводу, что первых за последние два дня поступило гораздо больше, чем вторых.
И половина из них была на распустившихся, распоясавшихся, потерявших всякое чувство меры разбойников.
"Пропавшие бараны в количестве семи человек… телега репы… штука сукна и девять валенков… ведро гвоздей и плотник… корова с теленком… шесть кадушек соленых огурцов… ограблен дипкурьер караканского ханства: незаконно изъят конь вороной шатт-аль-шейхской породы под красным седлом, кривая сабля, лук в позолоченном колчане со стрелами и депеша повышенной секретности с большой красной печатью… ограблен обоз из Сабрумайского княжества с крупой ячневой, гречневой и перловой… Другой - с копченой и соленой рыбой, триста сорок бочек… Еще один - с молокопродуктами… сыр… масло… простокваша…" Простокваша!!! Ёшкин кот!!!.. Ну почему торговать они едут куда попало, а жаловаться - к нам?! Хотя, наверное, где платят, там и торгуют… А жалуются там, где грабят.
"…Особые приметы: семеро антипатичных небритых личностей с топорами и арбалетами… Неповторимый устойчивый запах соленых с дубовым листом, хреном и семенами укропа, собранными на южном склоне Лысой горы в шесть часов утра пятого августа мужиком сорока трех лет, огурцов… Шестеро бородатых придурков с мечами… По башке стукнули, не помню… Конь вороной шатт-аль-шейхской породы под красным седлом, кривая сабля, лук в позолоченном колчане со стрелами… Пятеро с палицами, один с мечом… Одна нога в лапте, вторая - в валенке, из которого торчит хвост селедки, завернутой в бумажку с большой красной круглой блямбой… Если не записывать непечатные эпитеты, то особых примет ни у кого из пяти нет…"
Серафима представила себе абстрактную банду разбойников, рассевшуюся сейчас где-то в утепляемом на зиму уворованным плотником домике в лесу, поедающих перловую кашу с пареной репой, бочковым крупнокалиберным морщинистым огурцом, разложив соленую селедку на депеше повышенной секретности, и запивающих всё это великолепие простоквашей. Желание завтракать отпало автоматически.
Так дальше продолжаться не может. Тридцать восемь случаев грабежа. Десять из них закончились душегубством. С этим надо что-то делать. Что? Что-что…
Она вернула фолиант на прежнее место, и брезгливо стараясь не касаться провисшей от полувекового груза пыли шторы, выглянула в окно: во дворе седлал коней отряд истребителей разбойников, возвращавшийся на ночь в город для побывки, помывки и отчетности. Правда, побывка была короткая, помывка - холодная, а отчетность - более чем скромная. За все время истребить им не удалось ни одного злодея, потому что местные леса те знали лучше, чем их истребители, а напасть на вооруженный конный отряд из пяти человек с целью ограбления пока не пришло в голову даже самому дегенеративному любителю чужой собственности. И тут царевну осенило.
Она исступленно затарабанила в стекло, не дожидаясь, пока гвардейцы обратят на нее внимание, звонко крикнула в пространство "Спиридон, стой!.." и бросилась вон из кабинета.
Пока она, задыхаясь и сгибаясь пополам от колотья в боку, выбралась из лабиринта коридоров и переходов управы, завернула за последний угол и домчалась до заднего двора, а потом - до парадного, истребители были уже в воротах.
- Мужики, стойте, стойте!!!.. - прохрипела она из последних сил.
- Что случилось? - встревожились гвардейцы.
- Пока ничего!.. Но скоро случится!.. У меня есть идея!!!
- Выкладывай.
Заскочить в управу, чтобы прихватить несколько ломтей хлеба на день и содрать с окна какого-то давно заброшенного кабинета бесцветно-пурпурную портьеру, было делом нескольких минут. Еще минут пять ушло на то, чтобы оторвать от нее полосу шириной в метр и обмотать ее вокруг талии в имитации юбки. Конечно, широкая тесьма и кисти по подолу несколько портили впечатление от обновки с точки зрения Серафимы, придавая царевне вид загранично-декадентский, но ради государственных дел она была готова смириться и с этим.
Через полчаса она со скрытно следующей на почтительном расстоянии группой поддержки была уже на базарной площади.
То, что площадь это была именно базарная, а не какая-либо иная, сообщала ржавая гнутая табличка, приколоченная к дому у этой площади расположенному. Ничто другое происхождение и назначение сего пространства, свободного от построек, сооружений, домашних животных, людей и товара, не выдавало. День сегодня был явно не базарный.
Впрочем, принимая во внимание положение города, это была и не базарная неделя не базарного месяца и, не исключено, что не базарного года. Кого-то этот факт мог бы смутить, но не ее.
Обозрев отходящие от площади улочки взором бывалого полководца, она выбрала одну, наиболее приглянувшуюся, и решительным и твердым шагом двинулась вперед.
Интуиция, или иные чувства, руководившие ей при выборе именно этого отростка площади, ее не обманули: квартала через четыре она увидела лавку, а рядом с ней - груженую телегу и двух неторопливых мужичков в овчинных тулупчиках, явно собирающихся в далекий рейс.
Серафима изобразила на лице простоватое любопытство и, словно стрела с самонаводящимся наконечником, устремилась к ничего не подозревающим мужикам.
- Продаете чего, ли чё ли, дяденьки?
- Не-а, опоздала, девонька, - добродушно осклабился высокий мужик. - Уже продали все. Домой собираемся.
- А бочки чё?..
- Бочки это мы на продажу брали. Хоть не новые, да добрые бочки-то. Еще лучше новых. Да не до бочек в вашем городе сейчас людям, видать. Вот, сбруя тут еще, ремни сыромятные, валенки, шубенки, да тулупов еще пять штук в рогоже завязаны - так даже доставать не стали. Всё одно не продать тут у вас. А вот свеклу, моркву привозили - лавочнику этому сбыли только так.
И высокий непроизвольно, но нежно погладил себя по груди, где за пазухой, наверняка, грелась и грела крестьянскую душу плата за сельхозпродукцию.
- И дорого взяли? - для поддержания разговора поинтересовалась Серафима.
Мужичок поменьше ростом автоматически прижал рукой подозрительно-плоский карман и удовлетворенно ухмыльнулся.
- Нормально взяли. Сколько дали - всё взяли, ничего не оставили. Знали бы - еще привезли. У нас етой овощи уродилось - косой коси.
- А из какой деревни сами будете?
- Из Соломенников, - насторожено склонив голову и прищурившись, ответил маленький. - А чевой это ты всё выспрашиваешь? Выспрашивать-то чего?