Сам Николай Александрыч объявил "сионскую весть" дворецкому Сидору Савельеву, что без малого сорок годов, еще с той поры, как молодые барчата освободились от заморских учителей, находился при нем безотлучно. Сказал Николай Александрыч и пасечнику Кирилле Егорову, старичку седенькому, приземистому, что принят был в корабль еще покойником Александром Федорычем. Не часто "ходил в слове" Кирилло, зато грозно грехи обличал, громом гремел в исступленном восторге, в ужас и трепет всех приводил, в иное же время ни с кем почти не говаривал, редко кто слово от него слово от него слыхал. Тих был и кроток, на все безответен, из пасеки ходу ему только и было - в церковь на каждую службу да в сионскую горницу на раденья.
За три дня до собранья призвал к себе Николай Александрыч конторщика Пахома Петрова. Был тот конторщик человек пожилой, немногим помоложе господ, грамоте знал, силен был в счетоводстве, вел книги по имению и служил правой рукой Андрею Александрычу по управленью деревнями. Целые дни корпел он в вотчинной конторе, но, ежели случалось послать куда-нибудь по делам, всегда его посылали; ловкий был человек, во всяких случаях находчив, умел обращаться с людьми, умел и дела обделывать с ними. Пахома рассылал Николай Александрыч и к божьим людям с вестями о днях, назначенных для раденья.
- Надо потрудиться, Пахомушка, - говорил он ему, - объезжай святую братию, повести, что в ночь на воскресенье будет раденье. В Коршунову прежде всего поезжай, позови матроса Семенушку, оттоль в Порошино заверни к дьякону, потом к Дмитрию Осипычу, а от него в город к Кисловым поезжай. Постарайся приехать к ним засветло, а утром пораньше поезжай в Княж-Хабаров монастырь за Софронушкой.
- Не натворил бы он опять чего-нибудь, - молвил Пахом.
- А что?
- Да как в тот раз, - сказал Пахом. - В радельной рубахе к попу на село не побежал бы. Долго ль до огласки? И то, слышь, поп-от грозил тогда: "До архиерея, говорил, надо довести, что у господ по ночам какие-то сборища бывают.. И на них монахов в рубахи тонкого полотна одевают".
- Хорошенько надо смотреть за ним, с глаз не спускать, - молвил на то Николай Александрыч. - А без Софронушки нельзя обойтись, велика в нем благодать - на соборах ради его на корабль дух свят скоро нисходит.
- Не для словес на святой круг принимаем его, а того ради, что при нем благодать скорее с неба сходит.
- Говорит-то всегда такое непонятное - смущает иных, - заметил Пахом.
- Рассуждать о странных и непонятных словах, Пахомушка, нам с тобой не приходится, и смысла в них искать не следует, - молвил Николай Александрыч. - Сказано: "Аще неблагоразумные, невразумительные значит, слова кто говорит на собрании верных языком странным и непонятным - как узнают, что он говорит? Будет он на воздух глаголющ…" А ежели я, или ты, или другой кто не понимаем странного языка, то глаголющий для нас все одно что иноязычный чужестранец. Как поймем его? А что Софронушка угодное духу творит и угодное ему на соборах глаголет, так и об этом сказано: "Ежели кто в собрании верных на странном, непонятном языке говорит, не людям тот говорит, а богу. Хоть его никто не понимает, а он все-таки тайны духом говорит".
Сомнительно покачал Пахом головою и, немного помолчав, сказал Николаю Александрычу:
- К игумну-то письмецо, что ли, пожалуете? Без того не пустит.
- Как к нему писать? - молвил в раздумье Николай Александрыч. - Дело неверное. Хорошо, если в добром здоровье найдешь его, а ежели запил? Вот что я сделаю, - вложу в пакет деньги, без письма. Отдай ты его если не самому игумну, так казначею или кто у них делами теперь заправляет. А не отпустят Софронушки, и пакета не отдавай… А войдя к кому доведется - прежде всего золотой на стол. "Вкладу, дескать, извольте принять". Да опричь того, кадочку меду поставь. С пуд, хоть, что ли, возьми у Прохоровны.
И, подавая Пахому запечатанный пакет и золотой, Николай Александрыч примолвил:
- Отправляйся же. Покров божий над тобою!.. Молви конюху Панкратью, заложил бы тебе рыженькую в таратайку… Спеши, пожалуйста, Пахомушка. Завтра к вечеру жду тебя. А о Софронушке не от меня проси, Марья Ивановна, мол, приехала и очень, дескать, желает повидать его. Ее там уважают больше, чем нас с братом; для нее отпустят наверно…
И через час Пахом на рыженькой кобылке ехал уж возвещать божьим людям радость велию - собирались бы они в Луповицы в сионскую горницу, собирались бы со страхом и трепетом поработать в тайне господу, узреть свет правды его, приять духа небесного, исповедать веру истинную, проникнуть в тайну сокровенную, поклониться духом господу и воспеть духу, и агнцу песню новую.
***
С поля на поле от Луповиц, в котловине, над безводной летом речкой раскинулась деревня Коршунова.
Еще за три часа до полудня Пахом был уж там. Проехав улицей в конце деревни, своротил он направо, спустился по косогору в "келейный ряд", что выстроен курмышом возле овражка. Там остановил он свою рыженькую у низенькой, старенькой, набок скривившейся избушки. Ворота были заперты. Пахом постучал в окошко, отклика нет.
Бежит мимо девочка подросток с кузовками в руках.
Спрашивает у нее Пахом:
- Куда, красавица?
- В лес по грибы да по ягоды, - бойко отвечала ему девочка.
- Из коего дома? - спросил Пахом.
- У тетушки, у келейницы Катерины в сиротах живу, - молвила девочка.
- Семена Иваныча знаешь?
- Как не знать дедушки Семенушки? - улыбнулась девочка. - С тетушкой он в любви да в совете, в келью к нам похаживает, божественны книги почитывает.
- Что ж он? Ушел, что ли, куда из деревни? - спросил Пахом.
- На огороде работает, гряды полет. Завороти за угол-от, видно оттоль.
- Спасибо, девонька, спасибо, - молвил Пахом и, привязав рыженькую у ворот, пошел по указанью.
Над грядкой капусты наклонился восьмидесятилетний старик, седой как лунь, приземистый и коренастый. Полет он грядку, а сам что-то вполголоса напевает. То был отставной матрос Семен Петров Фуркасов. Тридцать лет с годом служил он в ластовых экипажах в Кронштадте и там вступил в корабль божьих людей. Много было тогда матросов, даже и офицеров, принявших тайну сокровенную. Сначала из любопытства хаживал в их собрании Фуркасов и в "братском обществе" сошелся с пророком Яковом и был им увлечен в хлыстовскую веру. С Яковом Фуркасов езжал в Зеленецкий монастырь к старцам Пармену и Савватею, бывал с ними на сходбищах у Фролова в Царской Славянке, у купца Ненастьева в Петербурге, а подружившись с пророком Никитушкой, был принят в сионскую горницу Татариновой. Там познакомился он со стариком Луповицким и с его женою. И когда генерал завел в Луповицах "дом божий", Фуркасов вышел в отставку и поселился на родине, в деревне Коршуновой, что была от Луповиц с поля на поле. Тут он сделался одним из самых первых участников на соборах Луповицкого. Усердно радел на них престарелый матрос, и божьи люди надивиться не могли, как это он, такой дряхлый, с переломленной на государственной службе ногой, скачет, пляшет, кружится, ровно молоденький. "Свят дух укрепляет его, свят дух его водит", - говорили они.
- Христос воскрес! - сказал Пахом Фуркасову и поклонился ему до земли.
- Христос воскрес! - отвечал матрос и тоже до земли поклонился.
Сказал ему Пахом, зачем приехал. Ровно малый ребенок давно желанному гостинцу, обрадовался старый матрос.