- Тут нет ничего страшного.
- Назло?
"Черт возьми! - мелькнула у меня мысль. - Я физкультурник и раньше не уступал сноровкой акробатам. Правда, давно не практиковался, но есть шанс заслужить внимание этой молодой особы".
Долго не раздумывая, я подошел к столу и сказал:
- У меня есть опыт в таких упражнениях…
- Вы что же, специально тренировались лазить по водосточным трубам? - насмешливо спросил Макаренко.
- Нет… но…
- Товарищи! - воскликнул Барабаш, подходя к нам. - Тут еще один желает спуститься по водосточной трубе.
Аркадий Михайлович, услышав, что спускаться собрался я, сильно разволновался, а Шелемеха рассмеялся мне в лицо, уверяя, что я только воображаю себя искусным альпинистом.
- Ничего ты не знаешь, - защищался я. - Сейчас покажу.
Короче говоря, мне удалось добиться своего.
Из обрывков шпагата, найденных на вазонах, сплели веревку и обвязали меня ею для страховки.
Я снял пиджак и ботинки и чувствовал себя героем, пока не оказался на краю крыши и не спустил ноги в воздух. Пятиэтажный провал показался мне вещью не самой приятной. Надо сказать, что всю жизнь я боялся высоты, хотя упорно с этим боролся. Я прыгал с парашютом, летал на самолетах, лазил по горам, но избавиться от этого страха так и не смог.
Спускаться мне помогали Шелемеха и Макаренко. Больше всего я боялся, что они заметят мое волнение. Меня словно била нервная дрожь, и они могли почувствовать это по моим рукам.
Обхватив широкий раструб трубы, я пытался поймать ногами ее изгиб. Один раз мне показалось, что я вот-вот сорвусь, но спасла веревка, которой я был обвязан. Наконец, крепко держась за водосточную трубу, я начал медленно спускаться.
Я поравнялся с четвертым этажом и нащупал ногами узкий карниз, но почувствовал, что труба гнется в руках. Посмотрел вниз, и голова начала кружиться. Тогда я поднял голову, раздумывая, что делать дальше, и увидел, как по водосточной трубе спускается еще кто-то.
- Подождите, - послышался голос Макаренко. - Я сейчас спущусь ниже, а после спускайтесь вы. Пропустите меня вперед.
Я послушно выполнял его приказы. Теперь он находился ниже и время от времени поддерживал меня, помогая спускаться. Делал он это так тактично, как будто никакой услуги мне не оказывал.
Не прошло и пяти минут, как мы оказались на тротуаре и… увидели перед собой двух милиционеров.
- Вы, граждане, из солярия? - спросил один из них.
- Да… А откуда вы знаете? - удивился инженер.
- Знаю. А ну-ка, зайдем в дом.
- Нам как раз сюда и надо.
Мы вкратце объяснили милиционеру, в чем дело.
- А нас по телефону управдом вызвал. Просил помочь и сказал, что группы неизвестных хулиганов забралась в солярий.
- Хулиганов? - возмутился я. - Там же профессор Довгалюк, летчик Шелемеха. Слышали о них?
Конечно, в те дни трудно было встретить человека, который не слышал бы о майоре Шелемехе.
На пятом этаже мы увидели человека, который сидел на стуле перед запертой дверью в солярий и с видом полного безразличия курил папироску. Увидев милиционеров, мужчина поднялся, вопросительно глядя на меня и на Макаренко. Возможно, мы поразили его тем, что были босиком и без пиджаков.
- Вы кто такой, гражданин? - спросил старший милиционер.
- Управляющий этого дома, Иван Семенович Черепашкин. Очень рад, что вы пришли. Мне надо задержать группу нарушителей общественного порядка и составить на них акт.
- Идиот, - прошипел Макаренко и обратился к милиционеру:
- Прикажите ему отпереть дверь. Это он запер нас в солярии.
- Товарищ милиционер, граждане, что там заперты, не подчиняются распоряжениям домоуправления. Против них надо принять решительные меры.
- Открывайте, - приказал милиционер. - Там разберемся.
Короткая летняя ночь кончалась, когда мы выходили из квартиры профессора Довгалюка. Черепашкин настоял на составлении протокола, который в конце концов подписали все, за исключением самого управдома, не соглашавшегося с формулировкой "преступления гражданина Довгалюка и его знакомых".
7. На следующий день
Станислав уехал на дачу. Он оставил меня в своей квартире, заявляя, что моя обязанность, пока не приедут родители, охранять его сестру. Должно быть, Лида и в самом деле после случая с ворами побаивалась оставаться одна на ночь.
Мне была отведена небольшая комната рядом с кабинетом, и Станислав взял с меня слово приходить домой не позже одиннадцати вечера.
Я обещал сдержать слово и за это получил запасной ключ от квартиры.
Около часа дня я перевез из гостиницы на улицу Красных ботаников свои вещи и отправился в редакцию. Первым я встретил там Догадова. Он обнял меня за плечи и, ведя по коридору, начал расспрашивать о "вечере фантазии".
- Интересно? Расскажите, кто был.
- Не так интересно, как я думал, но мне нравится эта затея. Получается очень забавно.
- О чем же там говорили?
Вспомнив, что профессор просил не рассказывать о фантастическом плане Тараса Чутя, я не знал, что ответить Догадову. Собственно, и без того я не отважился бы говорить: вчерашняя беседа в дендрарии профессора Довгалюка казалась мне делом несерьезным. Но ответить было надо.
- Ничего особенного. Ну, говорили о мальчике, приславшем в "Звезду" письмо…
- То письмо, которое взял у нас профессор?
- Да.
- А что о нем говорили?
- Говорили, что из парнишки человек получится, - выдумывал я, лишь бы что-нибудь сказать. - По мнению нескольких присутствующих, это должен быть талантливый мальчик. Ну, а по-моему, - я засмеялся, чтобы мой собеседник понял, что это шутка, - по-моему, он просто гениален.
- Да ну?
- Вот вам и "ну".
Я рассказал о вторжении в дендрарий идиота Черепашкина и вызвал своим рассказом у Догадова веселый смех. Он снова попросил меня помочь ему посетить один из вечеров профессора.
- Сестра вашего летчика была?
- Была.
- Вы меня с нею познакомите?
- Постараюсь, - не особенно охотно пообещал я.
Из редакции я пошел обедать в ресторан, а перед вечером вернулся на новую квартиру. Из столовой выглянула Лида.
- Идите сюда, - позвала она.
В столовой, возле широко раскрытого окна, того самого, через которое позапрошлой ночью удрал вор, стоял - кто бы вы думали? - инженер Макаренко. Я хотел пройти в свою комнату, чтобы не мешать разговору хозяйки с гостем, но Лида задержала меня, расспрашивая, где я был. Мне пришлось остаться с ними.
Я впервые смог разглядеть Макаренко при дневном свете. Он был высокого роста, но не очень, я бы сказал, строен. Густые черные брови над темными глазами, то хмурыми, то, наоборот, спокойными, жизнерадостными. Хорошее мужественное лицо, которое немного портили большой нос и тонкие губы. Он говорил не очень громко, быстро выговаривая слова, жесты не были округлыми, но и не отличались угловатостью. Я глядел на него и впервые почувствовал какую-то симпатию к этому человеку. Да, это не был веселый, живой, чуть въедливый Самборский, который мне сразу понравился, или Барабаш, привлекавший к себе спокойствием, некоторой медлительностью и приятным дружеским тоном. Вряд ли Ярослав Макаренко мог понравиться кому-нибудь с первого взгляда. Но, присмотревшись к нему ближе, нельзя было не заметить, что это человек, полный противоречий, борющийся с самим собой, человек, который остро чувствует, лишен самоуверенности, наоборот - склонен к сомнениям и колебаниям, но в то же время отличается невероятной настойчивостью.
"Такой человек может быть героем… или великим злодеем" - промелькнула мысль, но сразу же стало неловко за такую банальность.
- Выспались? - спросил я его, чтобы завязать разговор.
- Я могу мало спать, когда нужно. Один шахтер научил меня так спать, что минут за двадцать-тридцать высыпаешься и чувствуешь себя совершенно бодрым, - улыбнулся он.
- И вы всегда так спите?
- Нет. Злоупотреблять этим не следует.
- Вы бы меня научили.
- Это нужно показать. Может быть, когда-нибудь сделаю.
- Ну, а я едва не опоздала на работу, - сказала Лида. - Сегодня лягу рано… Хотите чаю?
- Если позволите, то немного погодя, - сказал я.
- Хорошо. Тогда я угощу вас концертом. У нас радиола, а Станислав принес новые пластинки.
- Я предпочел бы пианино, - проговорил Макаренко.
Он посмотрел на Лиду таким ясным, хорошим взглядом, что мне захотелось сказать:
"Я знаю, что вы называли Лиду Снежной Королевой".
Лида подошла к пианино, открыла крышку и провела рукой по клавишам.
- Ярослав, что?
- Ты знаешь, что я люблю.
- Шопена?
Они на "ты"? А как же Барабаш?
Хотя я и не очень понимаю в музыке, но Шопена люблю. Лида играла так, что и сейчас, много лет спустя, закрыв глаза, я с необыкновенной яркостью вспоминаю ее за пианино, снова в ушах моих звучит музыка, снова меня охватывает очарование тех минут.
Прислонившись головой к оконной раме, прикрыв глаза, Ярослав Макаренко слушал музыку.
"Может быть, мне лучше уйти отсюда?" - подумал я.
Вдруг у входных дверей прозвучал звонок. Я встал, чтобы открыть. Лида оборвала игру.
За дверью стоял Барабаш.
- Добрый вечер! Добрый вечер! - весело приветствовал он меня.
Я постарался ответить ему тем же тоном:
- Доброго здоровья, доктор!
- Лидия Дмитриевна дома?
И он, как человек почти свой, не ожидая ответа, направился в столовую.