И он указал на стопку аккуратно отпечатанных страниц. Я бросился к ним, перелистал. Онезим не лгал. Там лежало с десяток шедевров. Сенсационный Бальзак! Одноактовая пьеса Жироду! Огромный исторический роман Дрюона, несколько стихотворений Гюго… И все превосходны!
Указательный палец Онезима лег на стопку бумаги:
- Всего час двадцать на Дрюона, а такой текст! Тридцать семь минут на Жироду… Такой производительности мне достаточно.
Я чувствовал себя подавленным таким нагромождением чудес.
- Но что ты станешь делать со всеми этими рукописями, Онезим? Подпишешь их? Ведь они по праву принадлежат тебе. Это же твои произведения, а не Виктора Гюго, не Жироду. Ты прославишься. Загребешь все литературные премии. Издатели ничего не поймут, а критики тем более. В самом деле, как действует твоя машина? Ты сказал - с помощью электроники, это, конечно, очень мило… Но я все - таки хотел бы знать поподробнее.
Онезим сразу стал серьезным:
- Это очень сложно. Не думаю, что сумею тебе объяснить. Тебе не хватит математических знаний. Одно могу сказать - она действует…
- Как? Питается от батарей или от сети?
- Как угодно. Причем расход энергии незначительный… А теперь выпьем за твои успехи и за мои тоже. Стаканчик виски?
И он отправился на кухню.
Озадаченный, я в растерянности прислушивался к тому, как Онезим гремит чем - то в холодильнике. Ведь он так и не ответил на мой вопрос, что он станет делать со всеми этими рукописями. Наводнит ими издательства? Утопит в них литературные жюри? Чертов Онезим!
Вскоре после этого я уехал. Путешествие на полюс прошло благополучно, без помех. Увлеченный своей работой, я почти забыл об очередном изобретении Онезима. Слушать радио не было времени, по радио ничего об этом и не сообщали. Что же касается газет, то они приходили к нам с опозданием. Однако в конце моего пребывания на полюсе пресса увенчала Онезима славой. Газеты опубликовали его биографию и поместили портрет. Как - то вечером, просматривая кипу только что полученных газет, я так и подпрыгнул при виде заголовка над пятью колонками: "НЕОБЫКНОВЕННОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ ОНЕЗИМА". Я нагнулся над статьей. "Так и есть, - сказал я себе. - Он обнародовал свой секрет. Теперь весь мир знает, что он способен изготовлять шедевры пачками. Ему ничего не стоит основать собственное издательство… К примеру "Бальзак и К°". Как бы то ни было, это подлинный триумф".
Да, это был триумф Онезима.
Однако в газетной статье речь шла вовсе не о литературе. Оказывается, Онезим изобрел необыкновенную электронную жаровню. Судя по всему, на ней можно было с одинаковым успехом зажарить и цыпленка, и бифштекс, и баранью отбивную. Прославленная жаровня Онезима совершила поистине триумфальное кругосветное путешествие. Сегодня каждый человек знает наизусть призыв рекламных объявлений: "Не жарьте мясо, как пещерные люди, - пользуйтесь жаровней Онезима!".
А как же книги? Разве машина Онезима, создающая литературные шедевры, разладилась?
По возвращении в Париж я тут же помчался к Онезиму. Он ничуть не изменился. Все та же длинная неокладная фигура, черные глазки - пуговки, та же приветливая улыбка. Впрочем, мне показалось, что теперь его улыбка стала чуть печальной.
- Как дела, Онезим?
- Хорошо. Я бы сказал - превосходно. Здоровье прекрасное. Денег предостаточно.
За время моего отсутствия он отремонтировал квартиру, купил новую мебель, новый костюм.
- И все за счет жаровни?
- Да, - скромно признался Онезим, - жаровня работает отлично. Я подписал контракт. Ну, а ты как поживаешь? Как прошла экспедиция на Южный полюс?
- Очень интересно, - ответил я. - Думаю опубликовать книгу о пингвинах…
- Вот как, - проговорил он с восхищением, - у тебя уже есть издатель?
- Пока нет. Книга еще не закончена. Но послушай, Онезим, что случилось с твоей машиной?
- С машиной?
- Ну да. Я имею в виду твою чудесную машину. С ней что - нибудь не так? Ты перестал ею пользоваться?
- О нет, напротив. Она поработала на славу. - И он лениво указал на стеллаж: - Сработала мне несколько десятков прекрасных книг… Вот они все в твоем распоряжении. Если опять поедешь на Южный полюс, можешь взять их с собой…
- Ты что же, не предлагал их издателям?
Онезим пожал плечами.
Я побледнел.
- Что ты хочешь этим сказать? Они отказались печатать? Этого не может быть, Онезим! Чтобы издатели отказались от твоих превосходных произведений? Исключено! Может быть, в машине какие - нибудь неполадки, электроника подвела? Такая машина!..
Прервав меня, Онезим сухо возразил:
- Машина отличная. Но издатели отказываются. Могу показать тебе письма, которые я получил. Из Галлимара, Жюйара, Плона. Отовсюду один ответ: "Мы внимательно ознакомились с рукописью, которую вы имели честь нам предложить. К сожалению, она нам не подходит…".
- Почему же?
- Мотивировка одна и та же: "Видно влияние Бальзака"; "Бесспорно, Вы слишком много читали Мориса Дрюона…"; "Прекрасная пародия на Золя, но, к сожалению, мы не можем…"; "Очевидно, вы слишком увлекаетесь романами Натали Саррот…"; "Произведения Эрве Базэна вы знаете как свои пять пальцев, к сожалению…". К сожалению. Всюду "к сожалению"…
- Короче - все издатели отказались?
- Все!
- Это ужасно. Знаешь, мне в голову пришла одна мысль. Возьми - ка свою машину, наклонись над микрофоном. И… вместо того чтобы говорить: Корнель, Золя, Саган, скажи просто: Онезим. Тогда, естественно, ты должен будешь получить произведение Онезима.
Он улыбнулся:
- Ты думаешь, я не догадался так сделать. Ничего подобного, нажал клавишу "Философское произведение" и назвал свое имя: Онезим…
- И что же?
- Через сорок три минуты получил рукопись в сто страниц.
- Как она называется?
- "Некоторые размышления о новом электронном методе поджаривания цыплят, бифштекса и бараньих отбивных"…
Франсис Карсак
Робинзоны космоса
Персонажи этой истории вымышлены, и всякое совпадение имен или портретных черт с реальными людьми может быть только случайным.
Ф. Карсак
Пролог
Я не собираюсь писать историю катастрофы или завоевания Теллуса: все происшедшее давно изучено и подробно изложено в трудах моего брата. Я хочу просто рассказать о своей жизни. Может быть, вам, моим потомкам и потомкам моих товарищей, будет интересно узнать, что испытал и повидал человек, рожденный на другой планете и перенесенный сюда в результате небывалого и не до конца объясненного явления. Вам, живущим на этой планете, которую вы считаете своей по праву рождения, трудно понять, сколько мы выстрадали, пока не преодолели отчаяния и не поняли, какое великолепное будущее открывается перед нами.
Для чего я пишу? Наверное, сейчас лишь немногие захотят прочесть эту книгу, потому что суть ее всем известна. Но я пишу для будущего. Я помню, как на неведомой вам Земле, затерянной где-то в космосе, историки ценили высоко свидетельства очевидцев. Пройдет пять-шесть столетий, и моя книга тоже станет ценным документом, ибо это рассказ свидетеля, который собственными глазами видел Великое Начало.
В то время, с которого начинается мой рассказ, я вовсе не был согбенным и порой болтливым стариком. Мне было всего двадцать три года - целых шестьдесят лет пронеслось с тех пор, как стремительный поток! Я знаю, что стал ниже ростом, движения мои утратили былую точность, я быстро устаю и меня мало что интересует в жизни - разве только дети, внуки, да еще, пожалуй, геология. Мне бы посидеть да погреться на солнышке - если так можно сказать, - ведь здесь их два! Руки мои слишком дрожат, я не могу писать, а потому диктую повесть своему внуку Пьеру. Мне помогает дневник, который я вел все эти годы.
Его я уничтожу, когда книга будет завершена. Все, что важно, останется в книге. А что касается моих скромных радостей и огорчений, мне совсем не хочется, чтобы историки копались в них с неутомимым и часто жестоким любопытством.
Я тороплюсь. Лишь временами я останавливаюсь и гляжу в окно, за которым колышется на ветру пшеница. И порой мне кажется, будто я снова у себя на родной Земле. Но потом я приглядываюсь и вижу, что деревья отбрасывают две тени.
Предостережение
Немного о себе. Для вас, моих ближайших потомков, это неинтересно. Но скоро ваши дети и дети ваших детей забудут даже о том, что я вообще существовал. Много ли я сам знаю о собственном прадеде?
В июле 1975 года закончился мой первый год работы ассистентом на геологическом факультете в Бордо, городе на Земле. Мне было двадцать три, и, хотя красавцем меня не называли, скроен я был ладно. Сейчас высохший старик кажется смешным в этом мире юных гигантов, но на Земле мои сто восемьдесят три сантиметра и массивная фигура были не так уж плохи. Это для вас сто восемьдесят три - всего лишь средний рост! Если хотите знать, как я выглядел, посмотрите на моего первого внука Жана. Я был таким же темноволосым, носатым, рукастым, и у меня были такие же серо-зеленые глаза.
Я любил свою работу и был искренне рад, когда пополнив багаж знаний, я покинул университет и вернулся в лабораторию, где за несколько лет до того впервые зарисовал окаменелости. Теперь меня забавляли ошибки студентов, которые путали близкие виды, хотя для искушенного человека разница сразу бросалась в глаза.