Она, кажется, почувствовала его ужас и снова улыбнулась.
- Анна ведёт дневник. Я читаю его каждую ночь. Именно поэтому я знаю также, что они миллионеры. Муж, то есть ты, - она снова улыбнулась, - владелец множества предприятий. У них двое взрослых детей, несколько внуков и даже двое правнуков. Иногда Анна испытывает из-за нас угрызения совести, но она так счастлива с тех пор, как снова стала молода, что эти терзания постепенно отпускают её. Она утешает себя мыслью, что сделала что-то хорошее для многих незнакомых людей. Для наших семей.
У него подкатил к горлу комок, и он отвернулся в сторону сада, разглядывая тени. Она продолжала говорить:
- Знаешь, сколько они… заплатили за операцию?
Он отрицательно помотал головой.
- По миллиону евро с человека.
Он уставился на неё, широко распахнув глаза, с полуоткрытым ртом и поначалу был не в состоянии реагировать.
- Моей семье было обещано десять тысяч евро, если трансфер пройдёт успешно!
Она опять улыбнулась. Натянутой, горькой улыбкой.
- Моей тоже. И я пошла на это. Я пошла на это за десять тысяч евро. Чтобы у моих сестёр и братьев было будущее. И если бы они нас не взяли, я всё равно сделала это за тысячу евро, которую они дали нам сразу. Понимаешь? Тысяча евро за жизнь.
Он швырнул свой бокал о плитки и в ярости вскочил.
- Это преступное жульничество!
- Да. Но мы ничего не можем сделать.
- У вас всё в порядке? - послышался из тени мужской голос.
- Всё в порядке, Рикард, - ответила она по-каталански. - Не беспокойтесь. Вы ведь знаете, какой у сеньора темперамент.
- Почему я понимаю их язык? - подавленно спросил он, снова опускаясь в шезлонг.
- Я не знаю. Но могу предположить, что это функционирует так же, как и то, что они получили наши способности. Если Анна захочет, она теперь может вязать ковры, а я теперь могу играть на пианино, как она, если захочу. Что это с тобой?
Он откинулся в шезлонге и резко задышал открытым ртом.
- Я думаю, мне уже надо идти наверх. Наверняка уже поздно.
- Я провожу тебя.
- Завтра ты придёшь? - спросил он и схватил её руку, полный отчаяния, в то время как им уже овладевало головокружение очередной потери сознания.
- Завтра, здесь же, как только я проснусь.
Они рука об руку поднялись по лестнице, поддерживая друг друга. На площадке второго этажа нужно было расставаться.
- Моя комната здесь, налево, - прошептала она. И, прежде чем он перешагнул свой порог, спросила его: - Как тебя зовут?
- Абрахам. А тебя?
- Сара.
Он бы с удовольствием сказал ей, какое это чудесное совпадение, но ноги уже подкашивались, и он еле удерживал глаза открытыми.
- Спокойной ночи, Абрахам. Благослови тебя Бог, - успел он услышать её слова, прежде чем погрузился в ничто.
Кристофоль Пейро был незаурядным бизнесменом: честолюбивым, целеустремлённым, с хорошим чутьём на всё новое, прирождённым бойцом. Но всё же, несмотря на молодое тело, с которым он жил вот уже больше трёх месяцев, его мозг так и оставался восьмидесятидвухлетним. Некоторые вещи расплывались в его памяти, и он не всегда успевал сделать то, что намечал. По этой причине спустя почти пять недель после вечеринки в саду он всё ещё так и не связался с доктором Мендозой. Время от времени он смутно припоминал, что надо бы это сделать, но не мог точно вспомнить, для чего. Он закрыл тему, сказав себе, что это лишь естественное в его ситуации беспокойство и что все накопившиеся вопросы задаст при очередном контрольном обследовании 5 сентября. Тогда и получит все ответы.
Когда утром 3 сентября при пробуждении он потянулся в кровати, его нога наткнулась на спящее тело Анны. Тофоль слегка оторопел. Он не мог припомнить, чтобы они заснули вместе. В последние дни его жена всё чаще оказывалась поутру рядом с ним, когда он открывал глаза, - иногда в его спальне, иногда в её. И это могло означать только одно: их "хозяева" познакомились в ночные часы и воспользовались ситуацией.
Это настораживало. Это тревожило. И то, что его тело в течение нескольких часов управлялось чужой волей, а он никак не мог на это повлиять, носило привкус унижения. Опершись на локоть, он склонился над Анной и долго вглядывался в лицо. Он размышлял о том, каково бы это было, если бы перед ним лежала не Анна, а африканская девушка с неизвестным именем. Какой бы тогда была её улыбка? Как блестели бы её глаза, если бы она увидела его, а он был бы не он, а другой - мужчина из Мали, который любил её по ночам, как сам он делал это с Анной. Или он делал это не так? Сколькими различными способами можно заниматься любовью?
Он провёл ладонью по округлости её бедра, и Анна слегка шевельнулась, потом приоткрыла глаза и наградила его белозубой улыбкой.
- Мне нравится просыпаться рядом с тобой, - прошептала она ему.
- А мне нет!
Тофоль вскочил с постели и, как обычно, первым пошёл к зеркалу.
- О боже, Тофоль! После стольких лет ты начинаешь терять свои хорошие манеры. - Улыбка сошла с её лица.
- Неужели тебе не ясно, что означает то, что мы просыпаемся в одной постели?
Она смотрела на него непонимающе.
- Это означает, - продолжал он, повышая голос, - что эти двое чёрных, которые занимают наши тела по ночам, проводят время, трахаясь, пока мы с тобой мирно спим. На этом основании я уже много раз просил тебя запираться в своей спальне, когда ты ложишься спать.
- Но что толку? Разве ты не понимаешь? Когда она просыпается, ей достаточно повернуть ключ - и готово.
- Если ты его спрячешь как следует, этого может не случиться.
- Я прячу его как следует, Тофоль. Ты бы его ни за что не нашёл. Но она, судя по всему, находит. И кроме того, - добавила она и подошла ближе, чтобы погладить его спину, - почему тебя это так интересует, любимый? У нас их тела, мы пользуемся их жизнью… в принципе, это ведь счастье, что они находят общий язык, что они, может, даже влюбились друг в друга. Представь себе, если бы они ненавидели друг друга и он бы по ночам бил её…
- Мы должны сказать охране, чтобы они не оставляли их одних.
Она вздохнула, потом присела к туалетному столику и несколько минут молчала. Она по опыту знала, что это успокаивающе действует на её мужа, и после этого разговор может продолжиться в цивилизованном русле. Тофоль закурил гаванскую сигару и открыл стеклянные двери на террасу.
- Тебе ведь не нравится, что я сказал про охранников, верно? - спросил он, всё ещё стоя к ней спиной.
- Мне это кажется излишне жестоким, и, кроме того, люди из охраны не могут различить, они это или мы.
- Этого ещё не хватало! - Старое лицо Тофоля налилось бы при этом кровью, а на шее надулись бы вены. Теперешнее же его лицо почти не изменило цвет, только глаза негодующе раскрылись.
- Не сердись, Тофоль, но охранники мне говорили, что довольно часто видят нас ночами на террасе: мы что-нибудь пьём и разговариваем по-каталански, как и днём. Откуда же им знать, кто есть кто?
Потрясённый такой новостью, Тофоль рухнул в плетёное кресло.
- С каких это пор они говорят по-каталански?
- Не знаю. Думаю, что с самого начала. Ты ведь тоже недавно обнаружил, что можешь бегать как антилопа.
- Это потому, что я снова молод.
- И ещё потому, что этот парень бегун. - Последовала долгая пауза, которой Анна воспользовалась, чтобы причесать щёткой волосы. Она знала, что её мужу требуется время на то, чтобы осознать новости, и теперь было важно, чтобы он переварил эту, прежде чем она угостит его следующей. Новостью, которой она собиралась поделиться с ним уже несколько дней, но всё не подворачивалось подходящего случая.
- Итак, что нам делать? Как ты думаешь?
- Ничего, дорогой. Мы ничего не будем делать. Пусть они используют свои немногие часы, как им больше нравится. В конце концов, они не делают ничего плохого. Они делают то же самое, что и мы. В принципе, ведь это безразлично, ты не находишь?
Нет, думал Тофоль. Как это безразлично? Разве ему всё равно, кто спит с Анной, женщиной, на которой он женат всю жизнь, - он или тот, другой? Конечно, та женщина, которая бывает с ним, вообще-то не его жена, а чужеземка, по случайности имеющая то же тело. Но у него не хватало воображения всё это осознать. Он родился в 1950 году и привык к тому, что в каждом теле есть душа, причём только одна. Неужели его начали одолевать религиозные сомнения - и это после того, как он всю свою жизнь отрицал любого рода теологическую чушь? Или его просто терзает ревность, примитивнейшее и вульгарнейшее движение души человека?
Анна встала из-за туалетного столика и вышла на террасу. Она примостилась у ног мужа и взяла его руки в свои. От сигары, которая тлела в пепельнице из слоновой кости, вилась в утреннем воздухе струйка голубого дыма.
- Тофоль, любимый, послушай. Вот уже несколько дней я всё собираюсь тебе кое-что сказать, но сегодня уже не могу откладывать. Ты меня слушаешь?
Он кивнул, чувствуя, как петля затягивается у него на шее. Всякий раз, когда Анна так начинала, это были плохие новости. Они жили вместе уже пятьдесят лет, и он хорошо изучил её.
- Я беременна.
- Что-о-о? - Он не представлял, что скажет ему Анна, но вот уж такого он никак не мог ожидать. Это был полнейший абсурд. Даже смешной. Совершенно немыслимый. - Не говори глупостей, Анна. Тебе почти восемьдесят лет.
- Теперь уже - нет, - произнесла она нежным голосом.
- Ты уверена, что?..
- Разумеется.
Повисла долгая пауза, во время которой они просто смотрели друг другу в глаза: он сверху вниз, она снизу вверх.
- Хорошо. Тогда придётся сделать аборт. Я не вижу никакой другой возможности.
- Почему?