- Допустим. - Он взглянул ей в глаза, и она вдруг поняла, что это человек сильный, целеустремленный, упорно доводящий любое дело до конца. Для руководителя это, пожалуй, и хорошо - только вот тем, кто у него работает, приходится, наверно, несладко. Время покажет, подумала мисс Феллоуз, и спокойно выдержала его взгляд. Наконец он сказал: - Не вижу никакой необходимости расспрашивать вас о вашей подготовке - этим достаточно подробно занимались на предыдущих собеседованиях, которые вы прошли с честью. Я хочу обговорить с вами только два момента.
Она молча ждала продолжения.
- Во-первых, я хотел бы знать: не случалось ли вам заниматься чем-нибудь таким, что имело бы отношение... ну, скажем, к политике? К политическим конфликтам?
- Я совсем не занимаюсь политикой, доктор Хоскинс. Я голосую, когда считаю, что стоит за кого-то голосовать, а это не часто бывает. Но не подписываю петиций и не участвую в демонстрациях, если вас это интересует.
- Не совсем это. Мне бы следовало сказать - профессиональные конфликты, а не политические. Все, что касается отношения к детям.
- Я знаю только один способ отношения к детям: отдавать все силы ради их благополучия, как я его понимаю. Сожалею, если это звучит наивно, но...
- Я не совсем это имел в виду, - улыбнулся Хоскинс. - Я хотел спросить... - Он облизнул губы. - Меня интересуют дела вроде тех, что ведет Брюс Маннхейм. Бурные дебаты относительно того, как обращаются с детьми в некоторых общественных учреждениях. Понимаете, мисс Феллоуз?
- Я работала в основном со слабыми детьми и детьми-инвалидами, доктор Хоскинс. И старалась, чтобы они выжили и окрепли. Здесь особенно не о чем дискутировать, не так ли?
- Значит, вы никогда по роду работы не сталкивались с так называемыми детскими адвокатами вроде Брюса Маннхейма?
- Никогда. О мистере Маннхейме я, кажется, читала в газетах, но ни разу не имела дела ни с ним, ни с другими адвокатами. Если бы я встретила его на улице, то не узнала бы. И у меня нет определенного мнения о его деятельности - ни за, ни против.
Хоскинс вздохнул с облегчением.
- Поймите меня правильно - я не противник Брюса Маннхейма или тех идей, которые он защищает. Но неблагоприятная для нас огласка очень усложнила бы нашу работу.
- Ну конечно. Мне бы тоже меньше всего этого хотелось.
- Вот и хорошо. Можно двигаться дальше. Мой следующий вопрос касается той работы, которой мы от вас потребуем. Как вы думаете, мисс Феллоуз, сможете вы полюбить трудного, неординарного, возможно, непослушного и даже противного ребенка?
- Полюбить? А не просто ухаживать за ним?
- Полюбить. Заменить ему родителей. Стать, так сказать, ему матерью, мисс Феллоуз. Даже без "так сказать" - просто стать. Это будет самое одинокое дитя в истории человечества. Ему понадобится не просто няня - ему понадобится мать. Готовы ли вы взять на себя такое бремя? Хотите ли вы взять его на себя?
Он снова пристально посмотрел на нее, словно хотел разглядеть насквозь. И снова она, не поколебавшись, выдержала его взгляд.
- Вы говорите, он будет трудный, неординарный и - как это? - противный? Почему противный?
- Как вам известно, речь идет о доисторическом ребенке. Он - или она, этого мы еще не знаем - очень может быть более диким, чем отпрыск самого дикого племени современной Земли. Возможно, он будет вести себя скорее как звереныш, чем как дитя человека. Как дикий, свирепый звереныш. Вот что я имел в виду, мисс Феллоуз.
- Я занималась не только недоношенными, доктор Хоскинс. Мне приходилось работать и с психически неуравновешенными детьми. А среди них попадались довольно крепкие орешки.
- Возможно, не такие крепкие, как этот.
- Что ж, посмотрим.
- Дикарь, весьма вероятно, притом несчастный, одинокий и озлобленный. Испуганный, заброшенный в невиданный мир. Оторванный от всего родного и помещенный почти в полную изоляцию - настоящее перемещенное лицо. Вам знакомо это выражение, мисс Феллоуз? Оно относится к середине прошлого века, ко времени второй мировой войны. Перемещенные лица - это беженцы, которые скитались по всей Европе...
- Теперь нет войны, доктор Хоскинс.
- Конечно. Но ребенок этого не почувствует. Он будет страдать от разрыва со своим привычным миром - это будет самое настоящее перемещенное лицо, к тому же совсем маленькое.
- Какого возраста?
- Пока что масса груза, которую мы черпаем из прошлого за один раз, не должна превышать сорока килограмм. Сюда входит не только живое существо, но и неодушевленная среда, захватываемая вместе с ним. Так что ребенок будет маленький, совсем маленький.
- Младенец?
- Мы не уверены. Надеемся доставить ребенка шести-семи лет, но он может быть и значительно меньше.
- Значит, вы просто захватите того, кто попадется?
- Поговорим о любви, мисс Феллоуз, - поморщился Хоскинс. - О любви к этому ребенку. Гарантирую вам, что она будет нелегкой. Вы ведь по-настоящему любите детей? Не так, как это обычно понимают? Не потому, что этого требует от вас профессиональный долг? Я хочу, чтобы вы вникли в значение этого слова, в значение понятий: любовь, материнство, в то, что такое нерассуждающая, то есть материнская, любовь.
- Мне кажется, я знаю, что это за любовь.
- В вашей биографии сказано, что вы были замужем, но уже много лет живете одна.
Мисс Феллоуз вспыхнула.
- Да, я была замужем. Недолго и очень давно.
- И у вас не было детей.
- Брак и распался в основном потому, что я не могла иметь детей.
- Вот как, - смутился Хоскинс.
- Наш век, разумеется, предлагает много вариантов решения этой проблемы: внеутробное развитие, имплантация, суррогатное материнство. Но муж не соглашался ни на что, кроме традиционного метода, объединяющего гены. Требовалось, чтобы ребенок был полностью наш - его и мой - и чтобы я носила его положенные девять месяцев. Но я не могла, а он не был в состоянии заставить себя пойти на иной вариант - и мы расстались.
- Сожалею. И вы так больше и не вышли замуж.
- Первый опыт оказался достаточно болезненным, - ровным, лишенным эмоций голосом ответила она. - Я не была уверена, что во второй раз не будет еще хуже, и не решалась рисковать. Но это не значит, что я не умею любить детей, доктор Хоскинс. Нет необходимости говорить, что я и профессию свою выбрала, чтобы заполнить огромную пустоту, которую наш брак оставил у меня... в душе, если хотите. Так что вместо одного или двоих я любила десятки детей. Сотни. Как будто они были мои.
- И не все они были милыми крошками.
- Нет, не все.
- Вы любили их не за то, что у них носик кнопочкой и они так прелестно агукают? Вы принимали их такими, какие они есть - хорошеньких и безобразных, тихих и буйных? Не рассуждая?
- Не рассуждая. Дети есть дети, доктор Хоскинс. Некрасивым и нехорошим помощь как раз нужна больше, чем другим. А помочь ребенку можно, только полюбив его.
Хоскинс на минуту задумался, а мисс Феллоуз приуныла. Она-то приготовилась беседовать о том, что она умеет, о своем исследовании по электролитической неустойчивости, о нейрорецепторах, о физиотерапии. А он об этом и спрашивать не стал. Целиком сосредоточился на том, способна ли она полюбить несчастного дикаренка - вообще полюбить ребенка, если на то пошло - как будто это самое главное. Да еще спросил, совсем уж ни к селу ни к городу, не сделала ли она чего-нибудь такого, что может вызвать политические дрязги. Ее квалификация, как видно, его не очень интересует. У него, как видно, есть еще кто-то на примете, и сейчас он вежливо откажет ей - вот только придумает, как это сделать тактично.
- И как скоро вы сможете уволиться со своей работы? - спросил Хоскинс.
- Значит, вы меня принимаете? - опешила она. - Прямо так, сразу?
Хоскинс усмехнулся, и его широкое лицо приобрело симпатичное рассеянное выражение.
- Зачем бы вам иначе увольняться?
- Разве это не должен утверждать никакой комитет?
- Комитет - это я, мисс Феллоуз. Самый главный комитет, за которым последнее слово. А я решения принимаю быстро. Я знаю, кого я ищу - и вот, кажется, нашел. Могу, конечно, и ошибаться.
- А если вы действительно ошибаетесь?
- Так же быстро и перестроюсь, уверяю вас. Мы не можем позволить себе ошибаться, осуществляя этот проект. Тут на карту поставлена жизнь - жизнь человека, жизнь ребенка. Из чистого научного любопытства мы собираемся сотворить с этим ребенком такое, что многие сочтут чудовищным. У меня нет иллюзий на этот счет. Сам я нисколько не думаю о себе, как о чудовище - как и никто из нас, - и не питаю никаких угрызений совести по поводу наших намерений. Верю, что наш эксперимент впоследствии пойдет малышу только на пользу. Но отдаю себе отчет, что другие будут в корне со мной несогласны. Поэтому мы хотим, чтобы за малышом, пока он пребывает в нашей эре, был наилучший уход. Если окажется, что вы ему такой уход обеспечить не в состоянии, вас незамедлительно заменят, мисс Феллоуз, - деликатнее выразиться не могу. Мы здесь не сентиментальничаем и не намерены рисковать ничем, насколько это в нашей власти. Так что вы пока принимаетесь с испытательным сроком. Мы требуем, чтобы вы полностью порвали с вашей теперешней жизнью, не гарантируя при этом, что не расстанемся с вами через неделю, а то и в первый же день. Ну как, согласны?
- Вам не откажешь в прямоте, доктор Хоскинс.
- Да, иногда это со мной бывает. Итак, мисс Феллоуз? Что скажете?
- Я тоже не люблю рисковать.
- Это отказ? - потемнел Хоскинс.
- Нет, доктор Хоскинс, это согласие. Если бы я хоть на минуту усомнилась, подхожу ли для этой работы, то вообще не пришла бы сюда. Но я подхожу. Эта работа как раз для меня.