Он зажмурился, попытался привести в порядок свои мысли, но в шлемофоне раздалось странное заикание. Он открыл глаза - ситуация на экране изменилась. Там блистала белизной нагая человеческая спина с нежно очерченным желобком позвоночника, чернота отступала все дальше вниз, сначала открылась тонкая, гибкая талия, потом всплыл шариком по-девичьи небольшой задик, показались длинные конусовидные бедра. Руки, тоже длинные и округленные, безостановочно сдирали с тела черную шкуру. Стянув, положили ее на пол. Босые ступни осторожно высвободились из шкуры, руки поискали опоры в воздухе, но не нашли, и все тело беспомощно завертелось, будто вместе с черной оболочкой оно лишились прежней уверенности. Лицо опять заполнило экран, оно растерянно смеялось, - наверное, над непривычной, такой человечьей неуклюжестью в невесомости.
- Эн... Эн... ххочу об., обратно! - договорил, наконец, заикающийся Гибсон.
Конечно, и для командира поопытнее Антона Санеева едва ли могло случиться что-либо абсурднее, чем внезапное появление на корабле голой девушки где-то в районе между Землей и Марсом. Такому испытанию не подвергался ни один пилот за всю полувековую историю космонавтики. Кибернетик Акира, который еще недавно восхищался необъяснимым для него совершенством нового робота, и вовсе язык проглотил, глядя на прелесть молодого и несомненно человеческого тела.
- Обними ее, что же ты! - Антон наконец засмеялся, потому что голая девушка никак не угрожала безопасности корабля.
Скафандр Гибсона был неподвижен, будто в нем было пусто.
- Исследуй ее, говорят!
- Эн... Эн... это сам дьявол!
- Конечно, он самый! Давай, тебе ли его бояться?
Скафандр на экране продолжал хранить неподвижность. Антон приподнялся в кресле пилота, готовый броситься в шлюз, и вновь опустился на сиденье. Рука его скользнула к крану. А что, если откачать воздух? Раз она столько времени пробыла снаружи безо всякого кислорода, в одной тонкой оболочке... Он убрал руку, потому что девушка вдруг резко повернулась, по-лягушачьи раскорячилась и тут же ухватилась за англичанина, повисла на нем и потихоньку спустилась на пол. Очутившись на полу, она выпрямилась во весь рост - маленькая, хрупкая, доверчиво прислонившаяся к бронированной груди Томми. Англичанин дышал так, что шлемофоны, казалось, вот-вот взорвутся. Антона вдруг охватило безудержное веселье:
- Не бойся, через скафандр не изнасилует! Да и зачем ей мужик, который обмочился! Давай, браток, исследуй ее!
- Эн... - пропыхтел англичанин. - Я чего только не... Я ведь пять раз на Марсе...
- Знаю, знаю. Это приказ, понимаешь? Да ты что, девушек в жизни не видел?
- Какая же это девушка!
- А вот возьми, наконец, и посмотри, какая!
- Разве вы сами не видите?
Внезапный смех, загремевший в шлемофоне, оглушил Антона. Он не сразу понял, что смеется японец. А когда понял, когда преодолел свой страх за психическое состояние Томми, сам засмеялся над его забавным неподчинением приказу. И над своей растерянностью перед ошеломляющей картиной на экране, где гостья из космоса стояла рядом с громадным скафандром, как рекламная фотомодель. Улыбка, ставшая совсем искусственной, словно приглашала: посмотрите, как красиво и как беспомощно человеческое тело без скафандра! И потому немедленно купите новую модель скафандра фирмы...
- Я же говорю, баба Яга! - проговорил сквозь смех Антон. - Поищи хорошенько, куда она метлу девала! Больше ей не на чем прилететь.
Девушка не дала ему договорить - она отделилась от Гибсона, продемонстрировала на экране все великолепие своего молодого тела, показала рукой на внутренний люк, потом провела ею по бедру, демонстративно поежилась, а губы, трепеща, произнесли короткое, какое-то округлое слово. Вероятно, благодаря недвусмысленному языку жестов, это слово прозвучало как английское "cold". Если это человек, то он, действительно, не мог не продрогнуть в шлюзовой камере. И даже в командном отсеке.
- Не могу больше! - всхлипнул Томми. - Эн, сделай что-нибудь!
Антон же при виде только теперь открывшейся его взгляду красоты "баба Яги", крошечной и нежной, как эльф, как те сказочные существа, которые живут в венчиках цветов, зажмурился. Подавив новую волну страха, он тут же дал себе зарок после приземления уйти в отставку - такого хамства прощать нельзя! - и грузно затопал магнитными башмаками к люку. Покрутил рычаги, уверился, что японец тоже встал и стоит пригнувшись, готовый применить свой самый страшный прием дзюдо, и с торжественной плавностью невесомости открыл дверь.
Чудо, которое последовало вслед за этим, не было никаким чудом. Вернее, оказалось самым немыслимым чудом, какое только возможно. Как в сказке, как во сне через дверь вплыло нагое женское тело. Не миниатюрная и потому нереальная фигурка с экрана, а женщина, которая мгновенно заполнила всю кабину своей потрясающей осязаемостью. Она выпрямилась, кивнула им, ухватилась за стену и засмеялась. Засмеялась так, что оглушила их родниковым журчанием, хотя они все еще были в шлемах и слышать ее не могли. Потом она приподняла левую ногу, уперлась босой ступней в стену кабины, оттолкнулась и полетела белорозовой грудью вперед, прямехонько к командиру корабля.
Антон рефлективно - так они всегда помогали друг другу в невесомости - принял ее в свои объятия, но тут же расслабил мускулы, ощутив даже сквозь рукава скафандра ее податливую хрупкость. Гостья прижалась щекой к его груди, как раньше к Томми, который сейчас заглядывал в дверь, не смея войти. Антон скользнул рукой по гладкой крутизне голой спины, не ощутив сопротивления, захватил в горсть ее волосы и потихоньку начал тянуть, словно хотел их убрать подальше от себя. Голова послушно запрокинулась, открыв лицо. Но лицо уже не смеялось. Оно плакало. Плакало целиком - мокрыми щеками, дрожащими губами, вздрагивающим подбородком, каплями, повисшими на ресницах синих глаз.
Он оглянулся на японца, на англичанина, увидел, что Гибсон открывает шлем, и не остановил его. У него не было сил произнести ни звука. Если бы не невесомость, он, наверное, упал бы. Нет, она была пострашнее самых страшных роботов из фантастических романов, а баба Яга была просто-напросто милой и смешной старушенцией. И он опять засмотрелся, как Гибсон мается со сложными застежками шлема, потому что не решался еще раз взглянуть в плачущее женское лицо.
Англичанин наконец стащил проклятый шлем - такого неуклюжего человека Антон Санеев в жизни не видел! - открыл лицо, заговорил. Девушка повернулась к нему, ее плач засверкал переливами летнего дождя, губы что-то быстро ответили. Она оторвалась от Санеева и снова бросилась к Томми, который на этот раз обнял ее скорее смущенно, чем испуганно.
Акира тоже снимал шлем, командир не остановил и его - он давно думать забыл и про обеззараживание, и про устав. А когда девушка, и плача, и смеясь, стрелой пролетела над пультом управления и уселась японцу на плечи, Антон тоже начал отвинчивать свой шлем. Он еще никогда не чувствовал себя таким неуклюжим. Это его разозлило и, освободив голову, он крикнул:
- Кончайте обниматься!
Томми повторил его приказ, корчась в припадочном смехе:
- Эй, Аки, кончай.
Японец и девушка кружились над аппаратурой в довольно бесстыдном из-за ее наготы танце. Антон приблизился и гневно стащил их вниз. Он не посмел дотронуться до девушки, а дернув японца, толкнул его в ближайшее кресло. Акира уселся, а гостья бесшумно приземлилась ему на колени. Устроилась поудобнее, перевела дух и сказала на безупречном английском языке:
- Ну, а теперь - добрый день!
- Как - добрый день! - вытаращился командир.
- Ну... добрый день! - озадаченно повторила она, не понимая, в чем ее ошибка. -А что еще я должна сказать? Хэллоу! Хау ду ю ду!
- Какие там "хэллоу"? Явились неизвестно откуда - и "хэллоу"!
- Ох, устала! - грудь ее поднялась в тяжелом вздохе, но мокрое лицо продолжало светиться неподдельной человеческой радостью. - Измучили вы меня! В жизни не встречала таких трусливых мужчин!
- А вы со всеми встречаетесь таким образом? - мстительно поинтересовался Гибсон, но злился он больше из зависти, оттого что гостья продолжала сидеть на коленях у японца.
- О, нет! - простодушно отозвалась она. - Сейчас расскажу, все расскажу! Дайте передохнуть! Как вы только меня не обзывали - и негром, и роботом, и какой-то там бабой... А я - человек, обыкновенный человек!
Все трое переглянулись, потом уставились на нее и долго оглядывали ее с головы до пят, пока, наконец, смотреть стало уже невозможно, потому что они пересчитали даже веснушки на ее плечах. А ее нагота все так же сияла перед ними своей безыскуственной чистотой и наивностью, явно не сознавая себя наготой в присутствии этих вдвойне одетых мужчин. Гибсон опять пустил шпильку:
- А вот мы - не обыкновенные люди, мы космонавты, и все-таки не можем разгуливать по космосу в резиновых комбинезонах.
- Меня зовут Элен Блано, - неожиданно представилась гостья, словно хотела доказать свою обыкновенность обыкновенным именем. - Я родилась в Ливерпуле, там же и выросла. Мой дед был француз, отсюда такая фамилия... Закончила отделение истории и археологии в Кембридже, но случилось большое...
- И вы отправились делать раскопки в космосе, - вставил Гибсон.
- Зачем вы так? Я вам так рада, я... - всхлипнула девушка.
Антон серьезно сказал:
- Затем, что мы не знаем, радоваться нам или... Вы - из нашего Центра?
- Пусть девушка отдохнет! - пропел Акира с нежностью осипшего от счастья кенаря, утопая в блаженстве, как в надувном кресле.
Гостья внезапно покраснела. Кровь прихлынула к шее, прилила к маленьким, будто изваянным рукой художника, грудям, яркими пятнами выступила на втянутом животе. Она вскочила. Антон забеспокоился: