Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
Освобожденный Джамуха с интересом смотрел, как его недавние слуги расстаются с жизнью. Когда последний из джардаранов был обезглавлен и Джебе вытер окровавленный клинок о полу халата, Джамуха перевел взгляд на Чингисхана. Тот по-прежнему сидел в седле и смотрел на бывшего побратима сверху вниз.
Чингисхан долго разглядывал Джамуху, заметив про себя, что тот сильно изменился за годы, что они не виделись. В густых черных волосах Джамухи появились седые пряди, лицо потемнело. Лишь глаза остались прежними - дерзкими, злыми глазами тигра, готовящегося к прыжку.
- Слезай, - сказал Чингисхан и подбросил дров в затухающий костер. Боорчу и остальным он коротко приказал: - Оставьте нас!
Турхауды отступили от костра на тридцать шагов. Джамуха спешился, уселся рядом с побратимом, вытащил из-за пазухи кусок вяленого козьего мяса.
- Я голоден.
- Ты всегда голоден, брат, - заметил Чингисхан.
- Это верно, - расхохотался Джамуха и крепкими зубами впился в мясо.
- Вот мы и встретились с тобой, брат, - негромко, задумчиво произнес Чингисхан. - Я многим обязан тебе. И в первую очередь - жизнью. Поэтому, в память о былой дружбе, хочу я привести тебя в память, пробудить заспавшегося. Ведь ты раньше страдал сердцем за меня, брат!
Джамуха проглотил мясо, отшвырнул недоеденное в темноту. Повернувшись к Чингисхану, он медленно сказал, стиснув наборный пояс:
- В далекой юности, на берегах реки Сангур, мы побратались с тобой, анда, и поклялись в верности друг другу. С той поры минуло множество лет. Было время, когда мы ели одну пищу, говорили речи, которые не забываются, и укрывались одним одеялом. Потом волею злых людей, недругов наших, разошлись наши пути, и кони наши побежали в разные стороны. Кровь встала между нами, анда. Теперь же проявляешь ты милость, Темуджин, и призываешь меня возродить былую дружбу… Но разве можно скрепить сломанный клинок, разве можно склеить переломленную стрелу? Не сдружились мы с тобой, когда было время сдружиться. Ныне ты - царь над царями, владыка степи, тебя подняли на белом войлоке и все враги пали от руки твоей. И дружбу ты подаешь мне, как милость свою.
Чингисхан дернулся.
- К чему тебе дружба моя, коли у ног твоих весь мир? - продолжал Джамуха. - Если я приму ее - в тяжелом сне и днем ясным будешь ты думать обо мне - и не верить.
Сын Есугея попытался возразить, но Джамуха властно оборвал его.
- Молчи, Темуджин! У тебя мудрая мать и умная жена. У тебя сильные братья и верные друзья. Тебя боятся враги. Вот почему ты стал Чингисханом! А я… Я - острая колючка в твоем плаще, кусачая блоха в твоей шубе. Поэтому не прошу - по праву анды требую: отправь меня поскорее на небесные луга. Там я буду молить за тебя Тенгри и тем сослужу тебе службу.
- Что ты говоришь? О чем просишь?! - пораженно пробормотал Чингисхан.
- Казни меня, Темуджин, анда мой, - крикнул Джамуха, вскакивая на ноги. - Казни по обычаю предков, без пролития крови, чтобы душа моя не вышла наружу и не затерялась в этих диких землях. Ну!
- Нет!
- Я не принимаю твой милости, Чингисхан! - снова крикнул Джамуха, крикнул так громко, что стоявшие спиной турхауды обернулись, взявшись за рукояти мечей. - Убей меня!
- Нет.
- Пойми, анда, - Джамуха вдруг упал на колени, заглянул своими желтыми глазами в холодные глаза Чингисхана. - Я всегда буду мешать тебе. Я встану поперек всех твоих замыслов! Волк и тигр не уживутся вместе, и целой степи нам будет мало! Если ты оставишь меня в живых, если отпустишь…
По-медвежьи грузно Чингисхан поднялся и встал перед Джамухой.
- Ты выбрал.
- Да, анда. Прощай.
- Прощай, Джамуха-сечен. Счастливой тебе жизни в Небесной степи…
Пальцы Чингисхана сомкнулись на шее побратима. Джамуха развел руки в стороны, закрыл глаза, засучил ногами, захрипел… Вскоре его бездыханное тело повалилось к ногам сына Есугея-багатура.
- Похороните Джамуху-сечена как хана, - слова Чингисхана, обращенные к приблизившимся нукерам, звучали глухо, словно это его шею сжимали безжалостные пальцы палача. - Здесь, на этом холме. Утром мы возвращаемся.
Глава четвертая
Мама
Утром мы прощаемся. Соломона Рувимовича встречают родственники. Дородный мужчина в длинном кожаном плаще на меху и женщина в богатой белой шубе обнимают старика и под руки ведут его сквозь вокзальную толпу. Я смотрю им вслед, закидываю сумку на плечо. Мне тоже пора.
Звоню Гумилеву. Договариваемся встретиться у памятника Пушкину. Я приезжаю туда первым, сажусь на холодную лавочку. Вокруг кипит жизнь. Мимо меня проходят хихикающие стайки молодежи.
Скоро Новый год, витрины магазинов и кафе увешаны разноцветными гирляндами, у кинотеатра "Россия" рабочие с помощью подъемника наряжают огромную елку.
На кинотеатре - большая афиша: постаревший Никита Михалков в довоенной советской фуражке, рядом какие-то незнакомые мне люди, девочка в панамке. Фильм называется "Утомленные солнцем". У касс - очередь.
Гумилев появляется минут через пятнадцать. Я к этому моменту успеваю здорово замерзнуть. Андрей весел, на лице молодецкий румянец. Он не сразу узнает меня без бороды:
- Ничего себе! Да ты лет на десять помолодел.
- На четырнадцать, - я киваю на скамейку. - Присаживайся. Я так понимаю, все получилось?
- Получилось? - он широко улыбается, но садиться не спешит. - С перевыполнением! Пойдем, в тепле посидим…
- Куда? - настороженно спрашиваю я.
- Куда-нибудь, - он пожимает плечами. - Не здесь же сидеть. На холодном вообще сидеть вредно, не знаешь разве?
Я поднимаюсь с ледяной скамейки. Да, пожалуй, парень прав.
- Пойдем, - он показывает куда-то в сторону от бульвара. - Там есть один кабачок…
Мы спускаемся в подземный переход, где, по-моему, еще холоднее, чем на улице. Выходим на тускло освещенную улицу, Гумилев уверенно идет впереди.
Сворачиваем в какой-то темный переулок. Моя рука сама скользит в карман, нащупывает холодную рукоятку ТТ. После казанских событий мне всюду мерещатся засады, кажется, что вот-вот из-за угла выпрыгнет убийца с лицом застреленного мной лысого бугая… Но напрягаюсь я зря: пройдя еще метров сто, мы сворачиваем в какую-то подворотню, где над дверью в стене горят ядовито-зеленые буквы: "Палермо".
- Нам сюда, - говорит, оборачиваясь, Гумилев, и толкает тяжелую металлическую дверь. За дверью лестница, ведущая вниз. Мы спускаемся по скользким грязным ступенькам и попадаем в полутемный сводчатый зал, где играет негромкая музыка и пахнет хорошим табаком. Народу немного, видно, цены в "Палермо" не каждому по карману. Я иду вслед за Андреем к спрятанному за колонной столику, сажусь спиной к стене, лицом ко входу.
- Ну, рассказывай - как, что…
Он машет рукой.
- Погоди, а у тебя-то как? Мне из Хельсинки звонили, твоя Надя уже там, но к ней какой-то муж приехал. Цветов привез целый грузовик.
- Ну и слава богу, что приехал.
- А я думал, вы с ней…
Качаю головой.
- Все нормально, Андрюха, это мои дела.
- Понял, не лезу, - Гумилев кивает в ответ. В это время к нам подходит официантка, и Андрей, радуясь, что может соскочить со скользкой темы, делает заказ - подробно и обстоятельно. Я слушаю рассеянно, внимание привлекают только неизвестные мне слова "сальтимбокка" и "маскарпоне". Судя по тому, сколько всего назаказывал Гумилев, он пришел на встречу очень голодным.
Официантка быстро приносит закуски, и Андрей с аппетитом набрасывается на еду. Маскарпоне оказывается мягким сливочным сыром, его подают с ломтиками апельсинов на небольших белых тарелках. Я намазываю его на хлеб, как плавленый сырок "Дружба" из моего детства. Впрочем, хлеб здесь тоже необычный, с хрустящей корочкой и сильным чесночным привкусом.
- Их взяли четыре часа назад, - дожевав, сообщает Гумилев. - Не знаю уж, что там наши доблестные органы мутили, но на похоронах появился не только Богдашвили, но и твой Галимый. Да еще - представь - со стволом в кармане. А с ними десяток бандюганов калибром помельче. Мне Крупин, это майор - кэгэбэшник, или как они там сейчас - ФСК? - отзвонился только что. Так что хоронили меня весело и шумно.
- Долго жить будешь. Примета такая.
- Знаю, слышал, - Андрей улыбается.
- Проблем с КГБ… с ФСК не было?
- Да какие проблемы? Им же показатели тоже нужны. А тут такое жирное дело - дружок твой, как я понял, большая фигура на бандитском поле России. Я, как только помянул его, все сразу забегали, словно я им живого Гитлера привел. Ну и на Богдашвили у них материала полно было, не хватало только какой-нибудь чисто уголовной зацепки.
Я задаю вопрос, давно уже вертящийся на языке:
- Про меня спрашивали?
Андрей мрачнеет.
- А ты как думаешь? Ты им нужен, Артем. Очень. Ты, вместе со мной - главный свидетель обвинения.
Я невесело усмехаюсь. Как же, свидетель… А три трупа в квартире Нади? Как только они докопаются до этого, а они обязательно докопаются, так я моментально - р-раз! - и превращусь из свидетеля в обвиняемого, причем светит мне едва ли не "высшая мера". Или сейчас расстрела нет?
- Извини, - говорю Гумилеву. - Ничего не выйдет.
- Кто бы сомневался, - понимающе кивает он. - Крупин так и сказал.
- И что? Тебя пасут, и меня сейчас повяжут? - я произношу эти слова вроде бы шутливым тоном, но голос мой подрагивает от внутреннего напряжения. Ощупываю взглядом полутемный зал "Палермо". Нет, вроде бы все спокойно…
- Хорошего же ты обо мне мнения, - каменеет лицом Андрей. - Я им сказал, что ты давно уже за бугром нервы лечишь. Правда…
- Что "правда"?
Он лезет за пазуху и достает черную коробочку с кнопками.