Всего за 100 руб. Купить полную версию
- Вот, это мой дом. Я позвоню своим, они вас пока укроют. Главное, вам туда добраться. Будьте осторожны.
- Я не знаю, как вас благодарить, - с чувством произношу я. Добрый человек качает головой:
- Разве за такое благодарят… Поторопитесь одеться.
Он выходит, и я, путаясь в широченном подоле, надеваю праздничную юбку - ярусная, цветастая, она просто кричит: "цыганка!". Волосы я убираю в хвост и прикалываю его вокруг головы заколками, сверху повязываю пёстрый шарф. Унизываю руки браслетами и кольцами. Надеваю куртку, натягиваю на голову капюшон - лицо утопает в тени, только концы шарфа спускаются на грудь. Маскировка очень ненадёжна - достаточно, чтобы ветром сдуло капюшон, и мой нос, мои скулы выдадут меня мгновенно. Надо быть крайне осторожной.
Когда я выхожу на перрон, сердце колотится отчаянно. Глупо, но мне казалось, что там, прямо на вокзале, стоит волнующаяся, злая толпа и высматривает среди пассажиров курносые лица. Конечно, ничего такого нет и в помине.
Я беру такси прямо на вокзальной площади. Стараясь одновременно заикаться и пришепётывать, называю адрес и прошу включить радио. Мне не хочется болтать с шофёром. Мой чёртовы прусские согласные…
- Тысячи депортированных людей всё ещё стоят на нейтральных полосах между границами Пруссии и Австрии. Вена отказывается принимать их или пропускать через свою территорию. Положение критическое, у некоторых депортантов нет тёплой одежды, почти никто не успел взять с собой еду при выселении. Галиция, Польша, Богемия, Моравия, Словакия, Королевство Югославия, Россия и Католическая церковь выражают официальный протест австрийским и прусским властям. Венский архиепископ обратился к пастве с воззванием собрать еду и одежду несчастным. Иудейская община Австрии также начала приём гуманитарной помощи в пользу депортированных. Галиция официально предлагает политическое убежище двум тысячам бывших прусских граждан из числа принятых Польшей и Россией. Богемия, Моравия и Словакия, также готовые принять пострадавших от произвола прусских властей, требуют от Австрии пропустить депортированных через свою территорию, - вещает радио.
Что, многорогий меня сожри, вообще происходит? В голове не укладывается. Какая-то глупость, чушь. Как так можно поступать?
- У вас родственников там нет? - спрашивает таксист.
- Б-б-были в К-кёнигсб-б-берге. Но у н-н-нас т-т-телефонов д-д-друг д-д-друга нет… Н-н-не знаю, г-г-где сейчас.
- Попробуйте отправить запросы в польское и российское посольства. Будем надеяться, не на австрийской границе они застряли.
- Вы с поезда? - вполголоса спрашивает меня фрау. Лицо ее напряжено.
- Да, а вы…
- Меня зовут Бина Барац, я его жена. Это наш сын Михась.
"Его" очевидно значит - проводника. Долговязый Михась подхватывает мои сумки, и мы торопливо входим в подъезд.
Я неопределённо мычу.
У меня звонит телефон. Номер не определяется. Я скидываю.
Таксист помогает мне вынести сумки на тротуар, и я оглядываюсь, пытаясь вычислить, какой подъезд дома мне нужен. Но навстречу мне уже спешат полная женщина и долговязый парнишка лет семнадцати.
Уже в уютной, хотя и немного тёмной хатке я скидываю, наконец, капюшон, и представляюсь:
- Лилиана Хорват.
- Хорват? - переспрашивает удивлённо Бина. Она ожидала услышать несколько более немецкую фамилию.
- Я прусская цыганка. Живу в Галиции с шести лет. Но у меня на лице, - я усмехаюсь, - этого не написано. Если бы ваш муж не предупредил меня, я бы так и вышла на улицу. Я же ничего не знала…
- Просто ужасно, - с чувством произносит Бина. - Повсюду бьют немцев, хотя и половина из них не связана с Пруссией или Австрией чем-то, кроме корней. Есть уже смертельные исходы. Я тоже возмущена поведением Кёнигсберга и Вены, но устраивать погромы! Даже некоторые Михасевы друзья… никогда бы не подумала раньше. У вас в Пруссии оставались родственники?
- С материнской стороны, поляки.
- Как они?
- Не знаю. Мы очень давно не общались. Надеюсь, уже в Польше.
- Хоть бы так! Да что же я держу вас в прихожей, пройдёмте в гостиную, выпьем чаю.
Бина оказывается интеллигентной, приятной в общении женщиной и лёгкой беседой быстро развеивает моё напряжение. Она вспоминает, что раз или два видела мой танец:
- Я тогда ещё удивилась, вроде бы не цыганка, а так хорошо танцует!
Сама она работает библиотекарем, а долговязый Михась учится в железнодорожном училище. Мне с некоторым трудом удаётся уговорить их брать у меня деньги за проживание - я размахиваю в воздухе банкнотами и расписываю, какие удачные были в Праге гастроли:
- Вы же сами понимаете, рождественские празднования! Я богата, как Форд! Всё, что мне надо - тихий уютный уголок.
Мне, оказывается, уже освобождена комната Михася. Небольшая спаленка, в которой всё, что помещается - кровать, да комод, да книжные полки на стене. К обоям приколоты постеры с фотографиями популярной словацкой рок-группы. Я присаживаюсь на постель, пытаясь собраться с мыслями и выстроить хоть какой-нибудь план действий. В этот момент телефон снова звонит.
- Да?
- Лилиана, вы где? - голос Батори в трубке напряжён. Неужели он наконец потерял меня из виду?
- Я там, где я хочу быть.
- Вы в безопасности?
- Абсолютной.
- Лилиана, я могу сейчас вывезти вас в Венгрию или Австрию.
- Спасибо, не надо. Тем более в Австрию.
- Что за ребячество! Впрочем, как знаете. У меня есть ещё одно отличное предложение. Вы могли бы пожить у меня в апартмане. Вполне возможно, что это сейчас самое безопасное и защищённое место в Пшемысле. Хотя бы потому, что там присутствую я.
- Благодарю, но мне придётся испортить вам ещё один красивый жест. Если я окажусь в комнате с вампирским ящиком, у меня могут взыграть рефлексы, получится некрасиво: вы мне убежище предоставляете, а я вас на колбасу…
До меня доносится смешок.
- Не правда ли, очень мило: в наших отношениях уже появляются свои традиции.
- У нас нет отношений.
- И вы не хотите?
- Да вы и сами заявляли, что не собираетесь "посягать на моё целомудрие".
- Лилиана, отношения бывают не только любовными. Я мог бы предложить нечто гораздо более вам нужное: отношения семейные.
Такие, как бывают между отцом и дочерью, или, если хотите, дядей и племянницей. Никакого больше одиночества. Никакой неопределённости бытия. Взаимопомощь. Совместные ужины и прогулки, задушевные разговоры, день рождения в семейном кругу. Слово дворянина, если вы пожелаете, я готов читать вам на ночь книгу и гладить по голове, чтобы снились хорошие сны.
Я молчу.
- Лилиана?
- У вас руки холодные, - говорю я и обрываю разговор.
Полный бред. Семейные отношения с потенциальной колбасой. С мертвецом и убийцей. Да я его видела три раза в жизни! И увидеть четвёртый не горю желанием.
Следующие две недели я почти всё время сижу в предоставленной мне комнате. Мне нужно время, чтобы переварить такое количество изменений в своей жизни - я всегда очень плохо их переносила. Если бы я не боялась показаться грубой, я бы даже не стала есть с хозяевами за одним столом - они обсуждают новости, и в этих новостях слишком, слишком много перемен. Страны Венской Империи угрожают закрыть границы для Пруссии и Австрии и объявить им экономический бойкот. Личный представитель Папы Римского явился в Австрию и нанял сорок автобусов для перевозки депортантов до Словакии, чьё посольство срочно оформляет для них несколько тысяч паспортов - прусские у людей были отобраны при депортации. Франция и Г ермания присоединились к протесту против бесчеловечного поступка Пруссии. В Богемии и Моравии на улицах сбивают вывески на немецком, в Галиции и Королевстве Югославия правительство безуспешно пытается остановить погромы - сотни людей вынуждены просить приюта у храмов, церкви забиты этническими немцами, туалеты выходят из строя, еды не хватает.
В ответ начинаются погромы в Австрии. Папа Римский выступил с обращением к католикам, призывая разделять преступных чиновников и простых людей и не мстить вторым за поступки первых. Если в первый день я была уверена, что скоро недоразумение разрешится, то к концу второй недели впадаю в полудепрессивное состояние - мне снится, что прошло десять лет, и я, почему-то уже старенькая, сухонькая, морщинистая, скрывая лицо кашне, осторожно выбираюсь на прогулку.
В гостиной моего сайта - сотни вопросов. Люди, которых я знаю хорошо, которых я помню смутно и которых совсем не помню, спрашивают, жива ли я. Я не отвечаю.
Несколько раз звонят знакомые цыганские танцовщицы. Даже не думала, что они вспомнят обо мне - но они, кажется, искренне беспокоятся.
Нервы натянуты, как струны. Сколько мне здесь сидеть? Что происходит? Почему моей жизнью всё время пытаются управлять? Этот Батори, и теперь какая-то Пруссия и какие-то люди, которым не нравятся курносые лица.
- Бина, выпустите меня, пожалуйста.
Бина смотрит на меня испуганно. Я стою перед ней в своей цветастой юбке, в браслетах.
- Куда вам сейчас идти? В городе неспокойно.
- Я иду танцевать.
- Лилиана!
- У меня есть лицензия, и я устала сидеть дома. Бина, откройте, пожалуйста, дверь. Я знаю, что я делаю.
Она колеблется, потом кидается к вешалке и начинает одеваться. Я её не спрашиваю, но она решительно произносит:
- Я иду смотреть ваш танец.