Всего за 69.9 руб. Купить полную версию
Остается один подсказчик. Бог. Он сам направит мой палец на нужную кнопку. Если, конечно, он ко мне милостив. Одно успокаивает - в зале спящие курсанты, если ошибусь - не заметят.
Закрываю глаза и кладу длань на пульт. Есть. Третья снизу, она же вторая сверху. Глубоко вдыхаю и жму.
Внизу заурчал двигатель, закрутились барабаны, поползли тросы. Задник пошел вниз.
Я осторожно выглядываю из-за перил. Фонарик исчез, стало быть, Виктор Степанович ушел. Все, миссия выполнена. Теперь можно спускаться и идти смотреть на спектакль, к которому ты, в общем-то, тоже приложил руку. Точнее, палец. Чем можно гордиться.
Спускаться не так просто, как подниматься. Все-таки шесть метров, а лестница с явными дефектами. Ремонт бы не помешал.
Но я не упаду - Бог меня любит. Иначе бы я нажал не ту кнопку, и помреж не ушел бы, а остался и мигал фонариком.
Хотя…
Он же не видит, что происходит на сцене, а стало быть…
Раскат грома донесся до моих ушей примерно на середине спуска. Нет. Это не гром. Это смех. И какой-то нехороший смех… Над репризами или шутками так громко не смеются. А если и смеются, то не все… А здесь полное единодушие. Да и вряд ли в спектакле про Ленина уместны репризы. Это не "Кабачок 13 стульев".
И когда моя правая нога опускается на твердь, я понимаю, что Бог, наверное, не любит меня. Странно. Я, конечно, не ангел, но и козлом себя бы не назвал.
На фоне нового раската грома со стороны сцены ко мне приближается Виктор Степанович. И не просто приближается. И не просто Виктор Степанович.
Он бежит ко мне, подняв правой рукой фонарик, словно Чапай саблю, а левой срывая шарф. А на лице непередаваемая словами игра чувств, как пишут в пьесах и сценариях. Я бы мог все же передать, но только не сейчас. Ибо чувства помрежа из разряда крайне отрицательных. Вместо рта говорят его глаза. Сейчас они размером не с пуговицу, а, как минимум, с юбилейный рубль. И без очков. Говорят очи всего одно слово. Матерное. Из шести букв. Похожее на "огурец", но более жесткое. Из чего следует, что у меня один выход. Уносить ноги. Инстинкт спасения лица от побоев не ошибается.
И переводить стрелки на братьев-бобров бессмысленно. Виктор Степанович видел меня на верхотуре, а сейчас застал на лестнице. Ответ на вопрос "Какая сволочь нажала не ту кнопку?" однозначен. Эту кнопку нажал новенький монтировщик сцены Максим с простой фамилией Светлов.
Спрыгнув с лестницы, бегу в противоположную от помрежа сторону. Там есть маленький коридор, ведущий на черную лестницу. Несусь не оборачиваясь, ибо смотреть второй раз на лицо помощника режиссера врагу не пожелаешь. Окаменеешь.
Вот и лестница! Придерживаясь правой рукой за перила, прыгаю вниз через три ступеньки. Получаю небольшую фору - молодость побеждает опыт. Первый пролет, второй! Дорога известна - по ней мы таскали декорации.
Все! Последний пролет. На финише я сбиваю с ног мужика в костюме. Чего он тут торчит - шел бы Ленина смотреть! Подняться он не успевает - Виктор Степанович снова посылает его в партер! Ну прям "Ну, погоди!", только веселой музычки не хватает.
Слышу за спиной крик: "Всем стоять! КГБ!"
Хорошая шутка. Надо запомнить.
Направо, налево, опять направо! Лишь бы черный ход был не на замке!
Он не просто был на замке, но у дверей несла вахту сразу пара мужиков в костюмах, и вряд ли это портье.
Придется в обход, через центральный вход. Дорогу помню не очень, но в критические минуты мозг включает дополнительные резервы. И он подсказывает, что у меня один путь - через фойе.
Очередной раскат хохота доносится из зала. Это уже не просто хохот, это истерика натуральная!
Блин, что же за задник я опустил?!
Выскакиваю в фойе. Мужиков в костюмах у дверей нет. Бабулек-программисток нет. Одна выходит из зала, зажимая рот платком.
Я проношусь мимо пустующего буфета, скатываюсь по ступеням мимо гардероба, с которого начинается театр. Навстречу попадаются гардеробщицы, спешащие узнать, над чем истерически рыдает публика. Никогда такого не было!
Виктор Степанович безнадежно отстал. Либо свернул в зал, не удержавшись от соблазна взглянуть на происходящее.
Черт! Моя куртка осталась в подсобке. А на улице не май месяц, первые снежинки кружат в воздухе. Ничего, завтра заберу. Или попрошу Олега вынести.
С очередным раскатом грома-смеха выскакиваю на вечернюю улицу, замечаю два ряда черных "Волг" и "ЗИМов", аккуратно припаркованных возле театра, нарываюсь на возвращающихся братьев-бобров, с какой-то тревожной подозрительностью смотрящих на меня, и мчусь по Невскому в направлении ближайшей станции метро.
"Пятачка" нет, но я перепрыгиваю через турникет. И даже на эскалаторе до меня долетают звуки совершенно искреннего, неподдельного заразительного смеха, коего стены большого-академического-драматического не слышали долгие годы.
А может, не слышали и вообще…
* * *
Хорошо, что я записал домашний телефон Олега. Тем же вечером, точнее, ночью я позвонил ему. Он не спал. Услыхав мой упаднический голос, приветствовал простым русским словом, созвучным с нотой "ля". Слово сие имеет различное значение. В зависимости от интонации. Сейчас оно означало: "Ты, конечно, крутой парень, но у тебя будут серьезные проблемы". Видимо, опасаясь, что телефон уже прослушивают, быстро свернул разговор, предложив встретиться утром, до начала смены, перед театром.
На входящие звонки я не отвечал, хотя телефон разрывался. Батя не выдержал и в конце концов снял трубку. Аппарат находится в коридоре, и я не слышал разговора. Закончив, отец зашел в мою комнату, сел на стул и с полминуты смотрел на меня. Наконец негромко и как-то обреченно произнес:
- Это с театра звонили. Какой-то Виктор Степанович… Максим… Он сказал, что, если бы сейчас был тридцать седьмой год, тебя бы уже расстреляли… Сынок, что ты натворил?
Я не ответил и натянул на голову одеяло.
Спал я плохо. И каждый раз, когда слышал звук подъехавшей машины, осторожно выглядывал в окно, пряча голову за цветком алоэ, стоявшим на подоконнике. Не за мной ли? Не на расстрел ли?
Без четверти семь я, надвинув на голову капюшон своей старой куртки, сидел в сквере перед театром. "Волг" уже, разумеется, не было. И мужики в костюмах перед парадной дверью не маячили.
Олег не опоздал. Мы пожали руки, он сел рядом и достал пачку болгарского "Родопи".
- Будешь?
- Нет… Не курю.
- Короче, устроил ты вчера… Революцию… Ладно бы это обычный спектакль был. Для курсантов и школьников…
- А что? Необычный?
- Мужиков видел в костюмах? И тачки черные?
- Видел. Еще подумал, это каждый раз так.
- Не каждый, - Олег пустил в темное небо вонючую струю дыма, - зарубежные гости пожаловали. Из дружеских социалистических стран. Поляки, болгары, венгры… Чехи… Партийные делегации. Из Москвы тоже. Культурная программа. Ну и наш горком почти в полном составе… А мужики в костюмах из КГБ. Типа охраны. Никто, кроме Михайлова и Степаныча, про это не знал. В театр бумага секретная пришла, чтоб не трепались. Боялись провокаций всяких и происков.
Да. Я видел эту бумагу. Лично доставал ее из-под шкафа главного режиссера.
- Михайлов на спектакль остался, чтоб зрителей поприветствовать, - продолжал Олег, - накануне прогон устроили. Ну то есть репетицию, хотя каждый год эту агитку играют. Чтоб никаких казусов… А тут ты… Как ты ухитрился кнопки перепутать? Там их всего три.
Либо я идиот, либо все остальные.
- Да как три? Четыре!
- У тебя со счетом все в порядке? Вчера там было три кнопки. Три белых кнопки. И одна красная…
- Красная?
- Ну да! Внизу. Отбой.
- Погоди, погоди… А ты уверен, что она красная? Ты там давно был?
Олег, подносивший сигарету ко рту, вдруг притормозил:
- Месяц назад… Бли-и-и-н…
Сейчас он походил на человека, которому в "Гостинке" вместо американских джинсов подсунули брюки от школьной формы.
Он, видимо, понял. И я тоже. Слава богу, никто из нас не идиот. Не придется идти в психоневрологический диспансер.
Красная кнопка со временем превратилась в белую. От прикосновения пальцев краска сошла на нет. Но для тех, кто постоянно сидел на верхотуре, она по-прежнему оставалась красной. В том числе и для братьев-бобров, любящих портвешок.
Но не для меня…
- Так что я за задник опустил?
- А сам не догадываешься?
- Да откуда? Я ж не видел… Только ржач слышал.
- Да, зрелище было еще то… Я сам, если честно, чуть не подавился от смеха… Ты представь - сидит Ленин в кабинете, а весь революционный комитет заходит к нему через окно… По очереди. И выходит тоже… Дзержинский там, Антонов-Овсеенко, ходоки и матросы-солдаты с чайниками. А потом по пьесе самому Ильичу уйти потребовалось. Куда деваться? Сначала тоже через окно попробовал, но радикулит помешал… Хорошо, в заднике прореха была, так он прямо через нее. Как бы растворился в пространстве. Ты бы видел, что в зале творилось, там поляки с чехами с кресел посползали. Безо всякого перевода. Причем они, похоже, не врубились, что это ошибка! Решили, наверное, - режиссерская концепция! Трактовка.
- Так что это был за задник? Что?!
- Да с утренника! Малыш и Карлсон! Комната Малыша! С окошком, через которое Карлсон залетал! И с видом на соседнюю крышу.
Е-мое!.. За такое точно к стенке поставить могут…