Спокойный и деловой тон могильщика произвел на кузнечика удручающее впечатление, и его вопли достигли такого накала, что в корабле началась опасная вибрация и стали образовываться трещины, сквозь которые со свистом уходил воздух. Сирена тревоги частично заглушила крики кузнечика, и Удалов подивился, какая сила жизни, какое стремление к благополучию заложены в этом небольшом теле.
Могильщик протянул руку в направлении к Удалову и, повернув большой палец к дребезжащему полу корабля, сделал известный на аренах Древнего Рима жест, который употреблялся, когда общественность требовала добить поверженного гладиатора.
"Нет", - покачал головой Удалов. Он вспомнил, что представляет здесь гуманистическое передовое общество.
- Может, он еще исправится! - закричал Удалов, но крик его затерялся в прочем шуме.
Так жизнь коварного кузнечика, уже висевшая на волоске, была спасена - неизвестно еще, на благо действующих лиц нашей драмы или им во вред.
Постепенно кузнечик перестал вопить и лишь тихо рыдал, сжавшись в комок у двери и бросая опасливые взгляды на спутников. Могильщик, разочарованный милосердием Удалова, рисовал карандашиком на стене проекты коммунальных катафалков, а Удалов расстраивался из-за того, что нечаянная задержка заставит его пропустить вечернее заседание съезда.
Глава двенадцатая,
в которой Удалов оказывается в плену и узнает о странной судьбе населения планеты Кэ
Вскоре пленникам приказали покинуть стальную комнату и привели их к выходу из корабля, который опустился на планете Кэ.
Планета встретила Удалова легким грибным дождем, капли которого выбивали веселую дробь по листве деревьев и лепесткам роз. За пределами выжженной и умятой кораблями бетонной площадки местность была покрыта ковром разнообразных цветов, из которого поднималось массивное здание космовокзала. Несказанный аромат обволакивал тело и нежил органы чувств, а мириады бабочек оживляли общую картину, соперничая с цветами яркостью и неожиданностью расцветок.
- Неплохо, - сказал Удалов, который умел ценить заботу о красоте и экологии. - Просто замечательно: если они любят цветы, значит, у них открытые сердца.
Кузнечик почему-то хихикнул, а шедший сзади солдат больно толкнул Удалова прикладом.
Здание вокзала оказалось давно не крашенным, штукатурка осыпалась, но вьющиеся растения придавали руинам живописный и романтический вид.
Над входом в здание висела потрепанная дождями и ветрами выцветшая вывеска: "Добро пожаловать на планету Кэ, где вас ждут всегда!". В здании космодрома было душно и влажно, как в оранжерее. Горшки с резедой и ящики с ландышами стояли на полу, и порой приходилось через них прыгать.
Навстречу офицерам вышел исхудалый толстяк с кожей, обвисшей, как у голодающего слона, и в башмаках не на ту ногу. Толстяк был небрит, нестрижен, нечесан. Он жевал ландыш.
- Привезли? - бросил он коротко.
- Только Удалова, - ответил офицер. - Город успел сбежать.
- Удалов сопротивлялся? - спросил толстяк, почесываясь.
- Куда он денется?
Удалов обратил внимание на странную особенность губ толстяка. Они двигались не в такт словам, будто толстяк не очень умело дублировал кого-то другого. Удалов даже оглянулся, заподозрив какой-нибудь фокус, но рядом никого, кроме солдат, не оказалось.
Кузнечик оттолкнул Удалова и сделал шаг вперед.
- Прошу немедленно провести меня к Его Необозримости, - потребовал он. - Имею секретное донесение.
Неопрятный толстяк удивился, приподнял брови и замер, словно прислушиваясь.
- Нет, - сказал он после паузы. - Сначала разглядим Удалова. Здравствуйте, Удалов.
- Здравствуйте, - кивнул Корнелий. - Я весь на виду.
- Где мое уменьшительное стекло? - спросил толстяк.
Никто не смог ему помочь. Толстяк принялся копаться в складках своей широкой мятой одежды, наконец вытащил откуда-то стекло, приставил его к глазу, отчего глаз несказанно увеличился, и уставился на Удалова. Он рассматривал делегата с Земли минуты две. Удалову даже надоело стоять, и он переступил с ноги на ногу.
- Не производит впечатления, - произнес толстяк разочарованно. - Накормите их и приготовьте к церемонии.
Солдат отвел пленников в столовую. Столовая была недалеко, за перегородкой из ящиков и чемоданов, оплетенных диким виноградом. Стены ее были покрыты коричневой краской, пол заплеван, окна запылены, сквозь трещины в полу пробивалась трава.
Кухни при столовой не было. Только стойка, на которой лежали груды мятых лепестков роз и букетики гиацинтов. Повар с помощником рубили лепестки широкими ножами, а мальчишки на побегушках перемалывали гиацинты в мясорубках. Удалов подумал, что цветочные запахи ему начали понемногу надоедать. Очень захотелось селедки.
Народу в столовой было немного. Ели одно и то же - салат из рубленых лепестков, на второе - кашу из провернутых лепестков. Ели быстро, скучно, равнодушно, хотя порой из уст вырывались удовлетворенные возгласы.
Солдат подтолкнул пленников к стойке, где повар шлепнул им в тарелки по горсти салата, а мальчишки на побегушках положили на блюдца по ложке цветочной кашки.
Взяв свои порции, пленники отыскали свободные места за длинным столом. Могильщик принюхался к пище и сказал:
- Как у нас на кладбище!
- Вы тоже так едите? - удивился Удалов.
- Нет, только нюхаем, а венки потом выкидываем.
Удалов покачал головой, внутренне осуждая черный юмор, а потом посмотрел на соседа по столу. Им оказался небритый молодой человек с тупым взглядом, в пиджаке задом наперед. Ел он размеренно и тихонько ухал. Напротив Удалова питалась старуха в скатерти, накинутой на плечи. Удалов протер грязную ложку носовым платком, зачерпнул салата и осторожно поднес ко рту. Как он и опасался, салат из лепестков оказался горьковатым.
- Нет, - вздохнул Удалов. - Так не пойдет. Хоть бы подсахарили.
- Не нравится? - враждебно спросила старуха в скатерти. - Вы только посмотрите - ему нектар не нравится.
- А вам нравится? - удивился Удалов.
- Вздор! - рявкнула старуха. - Всем нравится.
- Я не спорю, - смутился Удалов. - Красиво, элегантно, пахнет приятно. Но ведь это чтобы нюхать, а не чтобы жевать.
- А эфирные масла? - строго напомнил молодой человек в пиджаке.
- Эфирные масла для одеколона и бабочек, - не согласился Удалов. - Хотя с чужими обычаями спорить не буду.
- Странно, - не успокаивалась старуха. - Господам нравится, а ему, видите ли, не нравится. Так что же тебе, любезный, подавать прикажешь?
- Хлебушка бы, - признался Удалов.
- Он хочет хлеба! - воскликнула старуха, не двигая губами. - Мерзавец!
Но при этом глаза старой женщины увлажнились, а молодой человек так шумно и судорожно проглотил слюну, что Удалову стало ясно - от хлеба они бы не отказались.
Наступила тишина. Будто кто-то невидимый, но властный приказал всем замолчать. И тут же люди, словно забыв о еде, стали подниматься со своих мест, выстраиваться в колонну по два и пустились по залу, скандируя, сначала робко и разрозненно, а потом все громче и горячее:
- Да здравствует цветочный салат! Да славятся эфирные масла! Долой хлеб и ненавистные эскалопы!
- Долой! - катилось по залу.
Звенела посуда. Повара, помощники поваров и мальчишки на побегушках аплодировали и кричали оскорбления в адрес белков и углеводов.
Правда, губы у всех двигались невпопад.
Приплясывая, охваченные энтузиазмом, люди продвигались к дверям и исчезали. Наконец последний из них покинул столовую, и остались лишь обслуживающий персонал, солдат и пленники. Солдат как ни в чем не бывало продолжал уплетать цветочную кашу.
Кузнечик презрительно поглядел на него и сказал:
- Они себя заживо губят.
- Исхудали, - согласился с ним могильщик. - Готовый материал для меня. Не планета, а золотые прииски.
- Если вы их переживете на этой диете, - заметил Удалов.
- Не переживет, - криво усмехнулся кузнечик. - Всех вас психически уничтожат.
- А тебя?
- Меня нет. Я подлец, а законченные подлецы дефицитны. Я иногда сам себе поражаюсь. Феноменальная атрофия совести: всех готов продать.
- Удалов, - проговорил могильщик, - надо было нам его ликвидировать на корабле. Похоронили бы давно, и никаких забот.
- Вот видишь, Тори, - сказал Удалов. - Могильщик, может быть, и прав. А если еще не поздно?
- Поздно, - хихикнул кузнечик, показав выпуклыми глазками на солдата.
Солдат вылизал тарелку, потом понюхал ее, подобрал упавший на стол лепесток, встал, подошел к пленникам и сказал:
- Пора, потенциальные!
Следующий час пленники провели в бывшей комнате матери и ребенка, переделанной в изолятор с помощью решеток на окнах.
В изоляторе было пыльно и зябко. Здесь хранились мешки с цветочными семенами. Могильщик храбрился и говорил, что профессионально наслаждается в атмосфере кладбищенского склепа. Удалов быстро ходил, перешагивая через детские стульчики и ломаные игрушки. Вдруг кузнечик воскликнул:
- Ты плохой товарищ, Удалов! Ты эгоист.
- Почему? - удивился Корнелий.
- Коробочка со скорпиончиком где? В кармане?
- Я совсем забыл. Прости, - сказал Удалов.
Он вынул из кармана скорпиончика. Скорпиончик принюхался к холодному воздуху и тут же создал вокруг нормальную атмосферу. В изоляторе потеплело, запахло розами, и узники сбились в кучу, чтобы на всех хватило тепла.
- Странная планета, - сказал Удалов, когда согрелся. - Глаза у всех пустые, едят цветочки, говорят, что хлеба им не нужно, эскалопы, говорят, долой, и вообще вид неопрятный.