В какой-то момент я забралась с ногами на диван и заорала, пряча лицо в подушку. Потому что идеи кончились, и то от чего я убегала весь вечер, предстало во всей красе, не позволяя в очередной раз отмахнуться.
Чего на самом деле не хватало в доме? Не вещей и бумажек с печатями. Кто не выбежал меня встречать в коридор? Наша семья насчитывала еще одного члена. Кошка Муська всегда появлялась в коридоре первой, всегда забиралась в опустевшую сумку и шуршала там чеками или с упоением запутывалась в авоське.
Я подняла голову от подушки, на антресолях темнело одно пустое место, между коробкой от телевизора и свернутым старым одеялом. Не хватало спортивной сумки на молнии, в ней мы перевозим кошку, если возникает такая необходимость, а возникает она нечасто. Слезы хлынули вновь.
Завести котенка Кирилла уговорила Алиса, и, покидая дом, она забрала с собой то, что больше всего любила - своего питомца. А это значит, что дочь уходила сама, без принуждения, и знала, что не вернется.
Заявление о пропаже людей у меня приняли лишь через три дня. Усталый милиционер в мятом кителе и с дурным запахом изо рта нехотя взял исписанный синей пастой лист и покачал головой.
- Ну, ушел мужик, чего сразу заяву-то катать? Нагуляется - вернется, сама потом сюда бегать будешь, да в ножки кланяться, чтоб дело отозвали.
Должно быть, в те дни я выглядела настолько плохо, что милиционер легко мог представить, как от меня уходит муж, а адреса не оставляет, чтобы не доставала. И его мало убеждали "забытые" деньги и документы.
- Хорошо, пусть так, но нет такого советского закона, чтобы ребенка у матери отнять! Я не тунеядка и не алкоголичка, ясно? Надо будет, побегаю и покланяюсь, вы только их найдите, - возмущение сменилось тихой просьбой, и рука, держащая лист, задрожала.
Мужчина крякнул, сдвинул на давно немытых волосах фуражку и, взяв листок, буркнул:
- Ждите.
И я ждала. Отвечала на звонки друзей и знакомых, говоря одно и то же, задавая одни и те же вопросы и выслушивая одинаковые охи и ахи. Эти дни казались мне адом, но на самом деле не были даже его преддверием.
Земля разверзлась через неделю. Меня вызвали повесткой не в районное отделение милиции, а в Серый дом. Так у нас в городе называли главное следственное управление области. Тридцать лет спустя монументальное здание с колоннами перекрасят в желтый цвет, вызвав смешки и нездоровый ажиотаж среди граждан. Желтый дом уже существовал, на самом деле желтых построек было в городе в избытке, но один выделялся из прочих, сделав цвет именем нарицательным. Желтым домом в Ярославле называли психиатрическую клинику, или по-простому - "дурку". Отсмеявшись, народ пожал плечами, философски рассудив: психушкой больше, психушкой меньше, а сомнение в здравомыслии органов были всегда.
Я миновала проходную и следующие несколько часов отвечала на вопросы двоих следователей. Потому что такого человека, как Кирилл Трифонович Седов не существовало в природе. Мир большой и такое сочетание фамилии, имени и отчества встречалось, но это были не те Кириллы Седовы. Но возмущение органов вызывало другое - бланк паспорта был самым что ни на есть настоящим, тогда как сам документ никогда нигде не выдавался. А это значило, что утечка или кража произошла в самих органах.
- Вспоминайте! - рявкнул пузатый мужчина в сером костюме, ударяя кулаком по столу.
Я уже даже не вздрогнула, за предыдущие часы удары стали почти привычными.
- Не могли же выть настолько слепой?
"Могла" - хотела ответить я, но вместо этого покачал головой.
- Ваша сберкнижка? - второй, худой и какой-то остроносый сохранял спокойствие.
- Да.
- Знаете сколько там денег?
- Да. Двести рублей, мы копили на…
- Двести тысяч! И мне даже интересно на что вы до сих пор так и не накопили?
- Вы что-то путаете.
- Нет.
- Значит, это ошибка.
- Нет.
Я закрыла лицо руками.
- Откуда у человека, который проработал на заводе десять дней, а не десять лет, а потом просто не вышел на смену, такие деньги? Чем занимался ваш муж?
- Не знаю.
- Куда ушел?
- Не знаю.
- Вы говорили об Алексее, это друг вашего мужа? Сослуживец? В городе сейчас тридцать Алексеев Сельниковых, от десяти до семидесяти трех лет, который из них?
- Не знаю.
- Где ваша дочь?
- Деньги?
- Документы?
И так до бесконечности. Слезы, отрицание, крики и мольбы, которые никому не интересны. Ответов у меня не было, но они не верили. Я и сама и себе не верила.
Допрос длился пять часов, и еще десять я провела в камере, забывшись сном. А потом меня просто отпустили, выдали куртку и велели убираться.
Тогда я не думала почему, я сейчас об этом не думаю. Может, они думали, что муж свяжется со мной, и ловили на живца. Или Кириллу было не совсем наплевать на жену, и он в очередной раз поговорил с нужным человеком, а как известно, после разговоров с моим мужем люди иногда совершали странные поступки.
Все, чем я занималась следующие несколько часов, дней, недель - это рассматривала альбомы с фотографиями и перебирала вещи. В квартире провели обыск, и карточки из выпотрошенного альбома устилали пол, свитера Кирилла, пропитанные его запахом, валялись вперемешку с моими. Детские носочки, казавшиеся совсем маленькими, заставили реветь в голос. Я расклеилась, сдалась, впала в ступор. Спала, когда могла заснуть, а в остальное время пялилась на стены.
Помню, было десять утра, мама позвонила в очередной раз, с очередной порцией утешений. Но мне было все равно, все потеряло смысл. Поначалу звонков раздавалось много, но собеседник из меня неважный и многие сочувствующие исчезли. Остались лишь близкие. Это я поняла спустя время, тогда же хотела одного - чтобы мне вернули семью.
- Оля, - мамин голос был встревоженным, - Оля, как ты?
- Нормально.
- Не ври.
- Тогда не спрашивай. Со вчерашнего дня ничего не изменилось.
- Оля, я могу приехать прямо сейчас.
- Не надо.
- Но Оль…
- Пожалуйста, мам, не сейчас, - я швырнула трубку на аппарат, обрывая очередное встревоженное "Оль".
Это был последний раз, когда я слышала мамин голос. А она мой. Больше мы никогда не встречались.
Трубка упала на рычаг, и телефон тут же зазвонил вновь. Я дернулась, схватила аппарат, сорвала со стены и швырнула о пол. Легче не стало, и боль потери никуда не делась. Один из гвоздей крепления так и остался в стене рядом с косяком. Зато второй был вырван. В рваной бумажной дыре зеленел кусочек предыдущих обоев. Делая ремонт, мы просто наклеили новые обои на старые. И сейчас часть скрытого прошлого бесстыдно заглядывала в дыру. Я коснулась бумажного края, обхватила и потянула, сдирая первый слой. А потом еще и еще, отрывая кусок за куском, боясь остановиться, боясь ошибиться, и не доверяя собственной памяти.
За последние дни я перебрала вслед за милиционерами все вещи, и все воспоминания, ища что угодно, за что можно зацепиться, и если не найти семью, то хотя бы понять почему они исчезли.
В наше последнее утро Кирилл разбудил меня поцелуем, таким сонным и мягким, что меня до сих пор мурашки бегут от воспоминаний. Не так прощаются с той, что стала не нужна. Иначе, мне оставалось только выйти из подъезда, миновать лесополосу, мини-рынок, станцию, спуститься с перрона и сесть на рельсы. Какой только идиотизм не приходит в голову в моменты отчаяния!
Очередной кусок обоев остался в руках, открывая исписанную цифрами стену.
Я вспомнила звонок, прозвучавший в этой квартире семь лет назад. Леха, тот самый сослуживец мужа, торопливо поздоровался и попросил:
- Ольга, позови Кирилла, пожалуйста.
- Он в магазин пошел. За хлебом…
- Он что? За чем пошел? - вроде бы не поверил собеседник.
- За хлебом, - я рассмеялась. - Не за водкой же.
- Да, - мужчина на том конце провода замолчал.
Ко мне подбежала Алиска и, схватившись за подол халата, стала тянуть в сторону кухни. Маленькие ладошки были перепачканы в муке, я затеяла лепить пельмени и дочка помогала, честно поедая сырой фарш прямо с кружков теста. Удивительно, какие детали подсовывает память.
Ткань треснула, и оборка осталась в маленьких пальчиках.
- Давай, он тебе перезвонит? Диктуй номер.
Я потянулась к стаканчику с карандашами, Алиса отпустила ткань, и та повисла, касаясь тапок. Дочка обхватила ладошками ногу и стала нараспев повторять:
- Ма-ма-ма-ма.
На том конце трубки, что-то с горохом упало, и собеседник торопливо стал диктовать цифры. Я записала их прямо на обоях рядом с косяком. Алиса, потеряв терпение, дернула меня в сторону кухни, и последняя тройка номера съехала в сторону.
- Я передам, чтобы он перезвонил.
- Ма-ма-ма-маааа.
- Нет, скажи, что я прошу хозяина… вашего перезвонить, - он выделил голосом словно "прошу".
- Передам, - я положила руку на светловолосую голову дочери, и та сразу замерла, словно поняв, что через мгновение мама будет в ее распоряжении.
- Скажу, что на коленях умолял, - я развеселилась.
Но собеседник ответил неожиданно серьезно:
- Так и скажи.
Все еще смеясь, я повесила трубку и занялась дочерью.
Один эпизод, один отрывок из жизни. Сейчас уже не удавалось вспомнить, как отнесся к просьбе друга Кирилл, и перезвонил ли.
Отдирая обои кусок за куском, я молилась, чтобы запись сохранилась, чтобы не затерлась и не затерялась среди кучи таких же. Я не в первый раз чиркала на стене. Мама потеряла надежду приучить меня к блокноту или тетради. Даже если бумага оставалась рядом, рука все равно поднималась к стене над аппаратом.